Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №39. 29.09.2006

ВРОВЕНЬ С БРОДСКИМ

     
     – Начнём, полагаю, с бесспорного: Иосиф Бродский – замечательный, что называется, от Бога, поэт. Талант редкостный, но гений ли? Нужны ли, оправданны тут сомнения, тем более современников? Не только в отношении Бродского, но и Пастернака, скажем, Мандельштама, некоторые считают, что без трагической их судьбы, или же вульгарно, без скандальной славы, с политической, идеологической к тому же подоплёкой, их поэтический дар всемирной известности не получил бы. Ваше мнение?
     
– При чем здесь известность? «Что слава? – Яркая заплата на ветхом рубище певца» – и это сказал самый известный русский поэт. И уж точно – гений. Самый безусловный из всех претендентов на это высокое звание. Но опять-таки мне всё равно, гений или не гений поэт, стихи которого я люблю. Тот же Бродский ставил Баратынского выше Пушкина, пусть это и субъективно. Что касается названных вами имён, то я воспринимаю их раздельно. Касаемо Бродского: с моей точки зрения, он уступает Мандельштаму и Пастернаку по богатству эмоциональной палитры и значению в русской поэзии, но его голос – самый трагический, он возвёл трагедию на античный уровень. Его лучшие стихи, типа «Разговора с Небожителем», – для меня вровень с драмами Софокла. Его восприятие Бога – опять-таки трагическое. Он называл себя кальвинистом, хотя я не уверен, что тут он был прав. На мой взгляд, в глубине души и в отношениях с Богом он остался иудеем, недаром так любил «Книгу Иова» и сравнивал себя с её героем. В моей книге «Post Mortem» дан не триумф, а трагедия поэта.
     – Как критик-аналитик, с отменным вкусом, эрудит, широкого, разнопланового диапазона, подскажите мне и нашим читателям аналоги, когда автор, взяв за основу своего повествования конкретное историческое лицо, в данном случае поэта, себя и в стихах, в прозе, в эссе раскрывшего, рискует домысливать в свободном, так сказать, полёте, нечто, не только никак, нигде, фактически не обоснованное, а изначально заявленное как домысел? Каков был тут ваш личный импульс? Обнаружить сокрытое в вашем герое? Перевоплотиться, слиться с ним? Или же... Ведь возможна догадка, что Соловьёву Бродский понадобился для других вовсе целей? Зная вашу, Володя, жёсткую трезвость и в оценке других, и самого себя, хотелось бы получить соответствующие комментарии к замыслу вашего нового романа.
     
– Ну, примеров множество. Взять моего любимого Тынянова, который говорил, что начинает там, где кончается документ. Именно на стыке документа, но продолжая его, написаны три его замечательных романа – «Пушкин», «Кюхля» и «Смерть Вазира-Махтара» о Грибоедове. Но зачем далеко ходить? Сошлюсь на моего героя. В стихотворении «Посвящается Ялте» содержится ответ на ваш вопрос:
     
     


     ...да простит меня
     читатель добрый, если кое-где
     прибавлю к правде элемент Искусства,
     которое, в конечном счёте, есть
     основа всех событий (хоть искусство
     писателя не есть Искусство жизни,
     а лишь его подобье).
     

     С другой стороны, работая над этой книгой о Бродском, я перечитал все его стихи и статьи, заглянул в воспоминания о нём и в собственную память (мы были с ним хорошо знакомы с питерских времён, и он даже посвятил Лене Клепиковой и мне отличный стих на день рождения), прочёл больше половины из данных им шестидесяти интервью. Однако обращение к художке объясняется тем, что бродсковедение – мемуаристика и стиховедение – полностью исчерпало себя, обречено на повтор и говорильню. Роман, пусть даже близкий к реальности, предоставляет автору неограниченные возможности, его лот берёт значительно глубже. У меня уже был однажды такой опыт. Я написал вполне ордоксальный мемуар «Довлатов на автоответчике», который многократно печатался по обе стороны океана, входил в мои и наши с Леной Клепиковой книжки, но, чувствуя его недостаточность и недоговорённость, сочинил добавочно повесть «Призрак, кусающий себе локти», где дал человека, похожего судьбой и характером на Довлатова, но не один к одному, под другим именем, с рядом подмен. «Запретная книга» о Бродском значительно ближе к реальному герою, тем более в приложениях всё дано прямым текстом – мой печатный адрес к пятидесятилетию Бродского, аналитический рассказ о контроверзах Бродского и Евтушенко, эссе «Два Бродских», вплоть до отчёта о запрещении книги «Свобода слова по-питерски» с угрозой выселить издательство, если оно издаст книгу Соловьёва. Таким образом, обозначение Бродского в основном корпусе текста, то есть в романе, инициалом или инициалами (О – Ося, ИБ – Иосиф Бродский) – это секрет Полишинеля, тем более на обложку вынесены его имя и его фотография. Хотя высказывания героя не всегда буквальны, но цитатны в широком и даже стилистическом смысле, то есть подтверждены письменно или устно зафиксированными источниками. Но и флоберовский принцип «Эмма Бовари – это я» тоже остаётся в силе. И здесь снова сошлюсь на моего героя. «Ты – это я», – писал Бродский в своём «Письме Горацию», а в статье об Одене: «Я – это он». И даже на теоретическом уровне: «На что уповаю – что не снижу уровень его рассуждений, планку его анализа. Самое большее, что можно сделать для того, кто лучше нас, – продолжать в его духе. В этом, полагаю, суть всех цивилизаций». Вот и я полагаю, что написал книгу о Бродском вровень с его лучшими стихами.
     – Фигура Бродского и в прежних ваших книгах являлась едва ли не стержневой. Так построен «Роман с эпиграфами», и его вариант «Три еврея». Зачем понадобилось ещё раз возвращаться к той, вами уже как бы раскрытой теме?
     
– Не совсем так. «Три еврея» и «Post Mortem. Запретная книга о Бродском» – это скорее диптих или, как сейчас говорят, сериал. Первая книга – исповедального и покаянного жанра, и портрет Бродского там дан в рамках моего автопортрета: из трёх евреев сюжетно я – главный герой. Не говоря о том, что там питерский Бродский, городской сумасшеший, затравленный зверь, поэтический гений. В новой книге нью-йоркский, карьерный Бродский, с ослабленным инстинктом интеллектуального самосохранения, с редкими прорывами в поэзии. Про это я пишу и в моём эссе «Два Бродских», противопоставляя одного другому. Соответственно, вторая книга – это роман, хоть и на документальной основе.
     – Опасения, у меня лично возникшие. Сегодняшний, русскоязычный, литературный Нью-Йорк, с ядром эмиграции из Ленинграда – Питера, зациклен на двух кумирах, идолах: Бродском и Довлатове. Получается некоторый перекос. Чуть ли не все, кто сейчас в Нью-Йорке живёт, с кем я встречаюсь, кого читаю, либо в Бродского влюблялись, либо пили с Довлатовым. Интересно, конечно, и не бездарные люди оставляют об этом свидетельства, а всё-таки странно: а что уже у них, не повенчанных со славой, своего собственного опыта вроде как нет? Только в чужой тени они находят себя?
     
– Да, это как с ленинским бревном, которое с вождём тащили сотни мемуаристов. Но это вопрос не ко мне. У меня не мемуарная книга, а докуроман. Но с другой стороны, нельзя отказать людям, которые близко знали тех, кто стал при жизни или посмертно знаменитым, в праве писать о них. В течение нескольких лет, будучи к тому же соседями, мы ежевечерне встречались с Довлатовым. Вот я и сделал о нём телефильм с участием тех, кто его знал, включая вдову, которая знала Серёжу лучше других, и сочинил мемуар «Довлатов на автоответчике», обнаружив в последнем оставленные им сообщения.
     –Бюффон сказал: стиль – это человек, то бишь автор. Я читала главы, опубликованные из вашего романа, и узнавала в них вас, Владимира Соловьёва. При чём тут Бродский?
     
– Мы возвращаемся к тому, о чём уже говорили. Флоберовское вживание в героя не исключает верности натуре. Смею надеяться, что Бродский в моей книге близок тому, каким он был на самом деле. Я поставил перед собой задачу сделать из памятника человека, чтобы Бродский снова стал похожим на самого себя, а не на монумент, стащить его с пьедестала, пробиться сквозь «бронзы многопудье» к живому человеку, каким знал его лично, и к его великим стихам. Есть такой жанр – агиография: жития святых. У меня анти-агиография: герой не на постаменте, а в реале. Сам Бродский никогда не чувствовал себя святым, наоборот – называл себя монстром. «И средь детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он» – вот классическая формула поэта. И можно привести длинный список поэтов, которых никак уж не назовёшь святыми: злослов и всеобщий обидчик (включая своего будущего убийцу Мартынова) Лермонтов, картёжный шулер Некрасов, Фет, который довёл до самоубийства брюхатую от него бесприданницу, отказавшись жениться, предавший Мандельштама в разговоре со Сталиным Пастернак – да мало ли! Что нисколько не умаляет их поэзии. Мне моя редакторша написала: «Спасибо вам за Бродского! Мне он никогда не был близок, а теперь – это просто какое-то озарение: живу только им...»
     – Свобода, смелость, независимость – это, конечно, хорошо. А всё-таки, мне кажется, есть дозированность, сбалансированность. Особенно перед теми, кто нам не ответит. Я, например, тут очень настороже, когда вспоминаю о тех, кого нет, почти суеверно, чую их суд, нам, живущим, пока неведомый. Но соврать боюсь. Ваше мнение?
     
– Как раз об этом я и пишу в своей книге в связи с лжевспоминальщиками. Как беспомощны перед ними мертвецы, у них нет возможности ответить. И привожу примеры. Скажем, из того же Кушнера: «Показал мне, вынув из бумажника, затёртую фотографию: это меня и Лену сфотографировал у нас дома кто-то из американцев, и она попала к нему» или «Купил мне транзисторный приёмник «Sony» – «с премии». Когда я благодарил за подарок, вдруг сказал: «Я скоро умру – и всё будет твоё...» Я почувствовал, что он очень одинок». Чистая лажа! Так можно написать только о родном и близком человке, а здесь всё было наоборот, и Бродский посвятил этому пииту стихотворение, предчувствуя и предупреждая:
     
     

     Не надо обо мне. Не надо ни о ком.
     Заботься о себе, о всаднице матраса.
     Я был не лишним ртом,
     но лишним языком,
     подспудным грызуном
     словарного запаса.
     
     Теперь в твоих глазах амбарного кота,
     хранившего зерно от порчи и урона,
     читается печаль, дремавшая тогда,
     когда за мной гналась секира фараона.
     
     С чего бы это вдруг? Серебряный висок?
     Оскомина во рту от сладостей
     восточных?
     Потусторонний звук? Но то шуршит
     песок,
     пустыни талисман, в моих часах
     песочных.
     
     Помол его жесток, крупицы – тяжелы,
     и кости в нём белей, чем просто
     перемыты.
     Но лучше грызть его, чем губы от жары
     облизывать в тени осевшей пирамиды.
     

     Классный стих! Редкостный поэтический прорыв у позднего Бродского. Так его подзавёл объект этого стихотворения.
     – Володя, уверена, ваш роман будет востребован, собственно и наша с вами беседа есть дань моего уважения к вам, к писателю, которого я сама выделила, правда, не без подсказки нашего гениального, вот уж вправду, книжника Миши Фрейдлина, по чьему совету я и стала выписывать ваши книги. И не разочаровалась. Мой вердикт: читайте Соловьёва. О чём бы он ни писал.

Беседу вела Надежда КОЖЕВНИКОВА




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования