Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №48. 01.12.2006

У «ТРЕТЬЕГО»

     
     Вот уж подлинно – правду знает только Бог, а все наши биографии и автобиографии, даже и просто перечисляющие даты и факты, – только сочинения большей или меньше достоверности (мы и в перечислении фактов знаем, какой опустить, а какой подчеркнуть).
     Я думаю об этом, вспоминая пору своего знакомства с Виктором Петровичем Астафьевым.
     Старые чусовляне, кто поближе к былым интеллигентным кругам и кто знавал молодых Астафьевых (в чусовские годы они сами первые хмыкнули бы над словами об «интеллигентных кругах»), могли прочитать впоследствии книги Виктора Петровича и его жены Марии Семёновны и увидеть, как различен их взгляд на одно и то же чусовское событие. Будто и не в одной семье и даже не в одни годы жили они там. А коли они, эти старые астафьевские товарищи, пустятся сами вспоминать, то у них выйдет и вовсе третье. И они по русской привычке легко укорят писателей в неправде, как укорял, бывало, Астафьева во всём сомневающийся Толстиков, знавший Виктора Петровича не одно десятилетие.
     Что поделаешь – у всех разное зрение, и мы всегда видим мир с одного своего места. Со «своего места» вижу его и я. И тоже посмеиваюсь над нашей домашней мифологией. Так, Виктор Петрович долго представлял меня, когда нам случалось бывать в гостях вместе, человеком, который «родился в Чусовом, как и моя Маня». И как я ни упирался и ни напоминал, что в Чусовом жил только с 1947 года, а родился и начальное детство провёл в ульяновской деревне, Виктор Петрович легко выбрасывал «эти пустяки» из головы, потому что ему милее было представлять, что мы с его «Маней» из одного города и «завелись в саже». Как и любимый им пермский писатель Миша Голубков (Царство ему Небесное).
     С Мишей мы познакомились поздно, года за два до его кончины, но в Чусовом побывать вместе успели, походили по его «Лисикам», которые мне были тогда совершенно неведомы, как слишком дальняя от моей Больничной Горы «земля». Покупались на Усьвинской Прорве, которую оба, оказывается, любили – только ходили к ней с разных сторон – он из в своих «Лисиков», а я из-за Вильвенского (никто не говорил из-за «моста», просто из-за Вильвенского – и всё).
     Миша был весёлым смешливым человеком, хорошим лесником, умелым охотником и близким Астафьеву даже и самим «устройством» дара писателя. Они дружили и во всякий приезд Виктора Петровича в Пермь и Чусовой непременно виделись. Да и останавливался Виктор Петрович часто именно у Голубковых.
     Мы и с Виктором Петровичем познакомились поздно, когда ему уже было 50 лет, и я сам решил заняться писательством профессионально и оставил редакцию псковской молодёжной газеты, где работал до этого, что считалось прямым безумием, потому что в Пскове ни тогда не было, ни теперь нет ни издательства, ни журналов, где можно было бы перебиться разной мелкой работой.
     В Пскове в ту пору (это был 1974 год) жил замечательный русский прозаик, прекрасный лирик Юрий Николаевич Куранов. И вот его-то Виктор Петрович и пригласил в Вологду, где он тогда жил, на своё 50-летие. А уж Куранов меня – чтобы вместе поглядеть Вологду. Ну, заодно и с Виктором Петровичем познакомиться, раз уж мы жили когда-то в одном Чусовом. К стыду своему, я почти ничего из Астафьева на ту пору не читал, гоняясь больше, по недостатку образования, за тонкостями Европы и выхватывая из самиздата русскую философию Л.Карсавина и Л.Шестова, о. Павла Флоренского и о. Сергия Булгакова (читал что попадалось и читал как попало). Конспектировал Ницше и Ясперса, насматривал по галереям и музеям живопись, над которой недавно (из своего «передвижничества») смеялся, метался по театральным премьерам. Жизнь была бедна, но не была унизительна, как сейчас – как-то хватало нищих моих денег доехать и до Ленинграда и до Москвы. Для того и с работы ушёл, чтобы больше читать и видеть. Ну, и старая архитектура ещё была предметом общего увлечения, и Вологду надо было видеть.
     Поехали. А Астафьева чего было читать, если он у нас в 9-й школе выступал после выхода бедной маленькой книжки «До будущей весны», вышедшей в Молотовском издательстве в 1953 году. Я сбежать с его выступления тогда не сбежал – слишком плотно перекрыли выходы учителя, но и слышать ничего не слышал. Знаем мы этих чусовских писателей, читывали в «Чусовском рабочем», как того же Толстикова или Реутова.
     Вероятно, это в русской провинции не переменится никогда. Ты можешь печататься в Москве, Питере, хоть в Париже, но свои только хмыкнут и решат, что или в Москве и Париже дураки, или это они «для экзотики» тебя печатают. А чего может написать человек, которого ты каждый день видишь в очереди за хлебом или с удочкой за Вильвенским?
     А что он в Пермь переехал, а потом в Вологду, так мало ли как жизнь складывается. Я вон и сам в Пскове. А дар-то у него всё равно чусовской. При этом я почему думал так о его даре и не смотрел в зеркало – сам-то откуда?
     И вот Виктор Петрович здоровается на вокзале с Курановым, а глядит почему-то на меня. Или мне кажется, что глядит, потому что один глаз у него после войны не видит, и никак не узнаешь без привычки, куда он смотрит. Да нет, оказывается, точно на меня, потому что вдруг говорит: «А не тебя ли это (я уже было ощетинился на «тебя»-то – мы, чусовские, гордые) я видел лет двадцать пять назад в Чусовом у третьего (тоже ведь никто не говорил «у магазина», а «у третьего» – и всё), собирающим летом с ребятишками окурки у железной дороги?
     Это сбило меня в лёт. Как? Узнать в тридцатипятилетнем человеке с бородой и очками десятилетнего мальчишку из другой жизни, тем более что я в детстве был мучительно мал и вырос только на флоте?
     Мне не терпелось в гостинцу. Бог с нею, с Вологдой, с архитектурой и древностями (потом посмотрю) – надо было немедленно прочитать что-нибудь у этого памятливого человека. Что-нибудь небольшое, чтобы скорее. Рассказ какой-нибудь. Куранов смеялся моему нетерпению, но, и сам уже волнуясь, выбирал рассказ. Ему хотелось «попасть», чтобы «не подвести» Астафьева и удержать во мне это смятение. И он протянул мне рассказ «Ясным ли днём»…
     Те, кто читал его, поймут меня, а кто нет – тому не расскажешь. Я не знал, что делать. Была ночь, Куранов спал, а во мне всё плакало и искало выхода. Надо было с кем-то разделить восторг и горе, счастье и печаль, которые при настоящем искусстве ходят рядом. Я не мог дождаться утра, чтобы лететь к Астафьевым. Но что я мог сказать, какие слова найти, когда уже шумели гости, когда всё кипело, хлопотало, и всем было не до меня? К тому же фанаберия-то фанаберией, но никуда не делась и неизживаемая деревенская стеснительность. Я только попросил прощения за то, что не изжил в себе чусовского школьника, недоверчивого к дару человека с соседней улицы, и поблагодарил за урок. А надо было бы встать на колени и как ни сентиментально и ни литературно это прозвучит, поцеловать руку, написавшую этот рассказ. Может быть, это было бы смешно и похоже на деревенскую цитату из рыцарского романа, но если бы мы умели делать это, у нас было бы больше хороших писателей. И они не кончали бы так плохо, как кончают прекрасные поэты и прозаики светлейшего русского дара, которых вовремя не обняли с благодарными искренними слезами. Всё мы защищаемся от волнения нашей дурной, ложной сдержанностью, которая к тому же часто принимает юродские формы.
     Художник, расточающий сердце, нуждается в восстановлении сил. И не для того ли в старые годы люди и читали свои сочинения в близком кругу, чтобы услышать одобрение и подкрепиться им в любви к лучшему. Вспомните, как Пушкин по возвращении из Михайловской ссылки читал в Москве своего «Бориса» и что происходило со слушателями. Они, к счастью, ещё не научились нашей «сдержанности» и не скрывали слёз, и обнимались и в этот час были братья, гордые Россией и её искусством.
     Но, видно, умный Виктор Петрович этот мой задавленный порыв увидел, как увидел того мальчика «у третьего». И через месяц я уже ехал к нему в вологодскую деревню Сиблу, чтобы закрепить наше четвертьвековое мгновенное знакомство.
     
     Я добирался до районного Харовска на перекладных, устал, замёрз (был конец мая) и всё ускорял, ускорял шаг от дороги к деревне, предчувствуя чай и тепло.
     Но дверь была на замке…
     А тут ещё внезапно сорвался крупный дождь, как в старом простодушном кино, где, если герой попадал в душевную переделку, немедленно начиналась гроза или метель, чтобы возбудить сострадание зрителя.
     Нашёлся и зритель. От соседней избы семенила ко мне маленькая старушка.
     – К Петровичу приехал? Ах, горемыка. А он с Семёновной искренно собрался и уехал. В Вологду, говорит, надо. Не знаю – на день, на два. Искренно, говорит.
     Что, думаю, за «искренность» такая – договориться и уехать? Впрочем, я и сам виноват – прямо-то дня не назвал. А про «искренно» уж потом по журчанию Анны Константиновны (как звали старушку) догадался, что это у неё «экстренно» так звучит и понимается.
     – Петровича-то давно видел? На-ка вот погляди.
     Из-за зеркала была бережно извлечена серая харовская газета месячной давности, извещавшая о юбилее писателя.
     – Ничего, мущщина самостоятельный. Смешливый только больно. Ну, да и я и сама смешливая. Это ничего. А Семёновна уж хозяйка так хозяйка. Всё чё-то копошится, копошится в огороде. Редиську какую-то сажает. Не пробовал? Мне давали – маненька такая, на редьку похожа на вкус-то. Чё только её тогда такую маненьку ростить? А то ещё салат. Мне тоже давали. Это уж прямо смех: трава-травой… Поди вон её за баней рви траву-то. Чё под неё землю занимать? Но заботлива – ничё не скажешь.
     Ночевать, однако, разговорчивая бабка Анна меня у себя не оставила («деушка я – чё скажут в деревне?»). И отвела меня к механизатору Петру, где тоже из-за зеркала немедленно была извлечена харовская газета и явлен «Петрович». А наутро и вовсе хватил снег. Хорош конец мая!
     Я приуныл. Деревня, ещё вчера радовавшая, пока спешил от дороги, непривычной для среднерусского взгляда высотой и добротностью северных изб и высоким своим полётом над петлявшей внизу речкой Кубеной, разом сделалась неуютна и мала (три-четыре крепких избы, развалины посреди деревни да дальние даже на взгляд тоскливые коровники). Всё показалось брошенным, доживающим. Чего он искал тут? За что ухватывался?
     Слава Богу, к вечеру Виктор Петрович и Марья Семёновна приехали.
     И уж тут и чай, и разговоры про Чусовой. Кажется, он помнил всех и в лицо и по имени и на Больничной горе, и на Красном посёлке – так и сыпались Ардашевы, Фаттаховы, Полуэктовы. Даже из моих сверстников кого-то помнил – Черепенина, Коровина, Пермякова. Заметные были ребята: белые кашне, фиксы, «лихая мода – наш тиран» тогда оглядывалась на воровские авторитеты.
     А потом – самое желанное: чтение последнего из написанного. Печка дышала теплом, рисованный на ней московским товарищем Виктора Петровича художником «Советского писателя» Евгением Капустиным роскошный петух неслышно драл горло, ночь глядела в окно плотная, как ставни. А он всё-таки ещё накинул фуфайчонку – берёг проткнутые чусовскими молодцами лёгкие (так тогда реагировали на газетную критику – теперь, впрочем, предпочитают взрывать и стрелять).
     Как страшно потом рассказывала об этом Марья Семёновна: «Воздух попал в лёгкие, и всё в нём распухло до страшной маски. Щёки, веки – всё скрипело под пальцами, как крахмал или снег. И он всё просил зеркало, а я «забывала». А вечерами меня поджидали у больницы эти молодцы: «Посадят, ты тоже долго не наживёшь». И потом следователь: «Что помните? Какие были разговоры?» «Не помню, говорю, не было никаких». Страшно вспомнить.
     Вот он и прикашливал, и кутался – хоть в тепле. И читал. Это была одна из лучших глав медленно собиравшегося «Последнего поклона» – «Гори, гори ясно!». И бабушка Катерина Петровна, научившая внука не давать слабины перед сверстниками, сокрушённо глядела на выбитое научившимся внуком» стекло: «Вот дак шабаркнул! Вот дак научила на свою голову!». И девочка всё утешала мальчика в болезни, и звенели, звенели в деревенской закатной тишине навсегда незабываемые детские бессмертные голоса: «Гори, гори ясно!»…
     Днём мы рыбачили на Кубене. И пока шли, Виктор Петрович всё спрашивал: а это какой цветок? А это? И, радуясь моему неведению, с наслаждением называл. А к вечеру сидели у дома, и он окликал мужиков, идущих с работы (где-то всё-таки работали):
     – Редиськи не хошь? (видно, уже про «редиську» знали все).
     – Нет, – отвечал бойкий мужик, повисая на заборе, – я лучше у Таньки «висек» возьму («виськи» были неожиданные вологодские «Виски-74» в домашнем деревенском ларьке).
     – Дак чё – виьски-то слаще, что ли?
     – Их жевать не надо, – радостно улыбался беззубый мужик. А на другой день сажали маленькие кедры, присланные ему из Красноярского питомника, с милой родины. Он надеялся перенести свою сибирскую родину под окно вологодской избы.
     Живы ли они? Жива ли сама Сибла? – Бог весть. Прошло столько лет. И каких лет! Целые республики поумирали и целые города. Как устоять деревне в полдесятка изб?
     Я потом вспомню её только ещё раз. Спустя двадцать лет, когда Виктору Петровичу будет уже семьдесят, когда слава его будет огромна и драматична. Когда все, кто был с ним дружен прежде, в пору его великих «Последнего поклона», «Оды русскому огороду», «Пастуха и пастушки», уже отвернулись от него, смущённые злой тяжестью «Печального детектива», мрачных рассказов и «затесей», первых книг трагического романа «Прокляты и убиты». И более всего – подписанных им общественных писем и срывающихся интервью.
     Я вспомню, что он переехал именно в Вологду, когда жизнь в Перми стала для него тесна и зла, единственно потому, что там жил близкий ему каждым словом каждой своей книги Василий Иванович Белов. И вот с Беловым и Сиблой и был связан один из эпизодов, который однажды, много лет спустя, уже в Сибири, в какой-то горький час рассказывал Виктор Петрович и который вспомнился мне в дни его шумного, но одностороннего 70-летнего юбилея.
     – Ну, ты Сиблу мою видел. Когда-то, конечно, деревня была молодцом. Я не говорил тебе, что нашёл там в сундуке молитвенник, том «Четьих Миней», «Историю государства Российского» в приложении к журналу «Сельский вестник». На бумаге, конечно на паршивой, но ведь не на выставку делали. Вообще там мужики прежде грамотные были. Севооборот знали. При их супеси без знания и малого хлеба не возьмёшь. И тракторишки бы им мелкие при их-то полях, уж они бы развернулись! А то мы везде «Кировцы», а они тут как слоны на девку! Ну, а уж что потом стало, ты видел.
     – Мне и работалось там тяжело. Всё через силу. Бывали минуты, когда я сам от себя прятал ружьё, которое в Чусовом спасало моё удалое семейство от голода. Боялся греха. И вот ведь чуткость Васькина! Чуть меня прижмёт и я на ружьё начинаю поглядывать, прибежит какая-ни-то скотница с фермы: «Виктор Петрович, вас там к телефону зовут (был у них там телефонишко).
     Иду, нехотя – кого там ещё? А это Васька. Он недалеко, в Тимонихе жил. И он оттуда:
     – Ну, чего? Пишешь? А мне всё надоело. Уйду к чёрту в механизаторы. Проклятая работа! Все слова растерял. Ничего в башке нет!
     Ну, уж тут мне его надо утешать. Не до себя. И пока его ободряешь, глядишь, и себя ободрил.
     А через неделю опять белый свет не мил. И уж, глядишь, опять скотница пылит: «Вас там Василий Иванович из Тимонихи спрашивает». Читали – знают.
     Хватаю трубку, всегда перемазанную в навозе:
     – Ну что? Из механизаторов звонишь?
     – А-а, брось, какие механизаторы! Вот послушай. И читает какую-нибудь свою бухтину, на которые был большой мастер. Мёртвый рассмеётся. А уж меня рассмешить – много не надо. И как он знал эти мои страшные часы?
     Не потому ли и от Василия Ивановича через сто лет, уже в пору их тяжёлого расхождения однажды после того, как Василий Иванович съездил во время Пушкинского праздника в Печеры, исповедовался и причастился там, я услышал при нашем прощании у вагона: «Если бы Витька позвал, я бы наверно, пешком пошёл в Красноярск»!
     Я написал об этом в дни семидесятилетия Виктора Петровича в «Общей газете». Эх, и попало мне от обоих! Виктор Петрович утверждал, что никогда не бегал ни по каким скотным дворам, а Василий Иванович, что не только пешком, а и на самолёте даром бы не полетел.
     Ну что ж, значит, мне померещилось… Я же говорил, что все биографии и автобиографии есть только творчество писавшего их, а правду знает один Бог.
     С тех счастливых дней 1974 года в Сибле мы виделись через год, а когда Виктор Петрович вернулся на родину в Красноярск, то и каждый год. Виктор Петрович рекомендовал меня в Союз писателей, упирая в рекомендации на бедные чусовские годы как на мою главную заслугу перед литературой. Это уж у него всегда так – к кому расположен, у того и «ботинчошки никуда, и пальтишшонко насквозь». Вроде как возьмите, ребята, много не съест, а доброе дело сделаете. Мне было бы интересно взглянуть в тот час на «ребят» из приёмной комиссии, потому что вторая рекомендация была от Павла Григорьевича Антокольского («Здравствуй, Павел Григорьич, древнерусский еврей!» – так приветствовал его в стихах Ярослав Смеляков), и там речь шла о «европейской школе», о работах по Рильке и Верлену. А Семён Степанович Гейченко, великий директор Пушкинского заповедника, сворачивал в рекомендации на пушкинскую «почвенность» и классическую традицию. Всё это было написано о трёх разных людях разного возраста и воспитания, которые не высидели бы в одном помещении и десяти минут. И это опять про биографии и Господне знание.
     Это было начало. И оно, в общем, было далеко от Чусового. Но для себя я отчего-то всё зову это начало «У третьего». И при всяком приезде в Чусовой, при всех переменах бедного «Третьего», благодарно кланяюсь ему.
     
     
     
     

Валентин КУРБАТОВ г. ПСКОВ




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования