Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №50-51. 15.12.2006

ВПЕРЕДИ ИСТОРИИ

     
     Иногда я слышу: Юрий Казаков безнадёжно устарел. Не зря ведь его перестали переиздавать. Мол, было бы иначе, чуткие на деньги акулы от издательского рынка давно бы «тиснули» книгу казаковских рассказов пяти, а то и десятитысячным тиражом. Но лично бы я с выводами не спешил. У нас в своё время списывали и Бунина. А что было потом? Уверен, вернётся и время Казакова.
     Юрий Павлович Казаков родился 8 августа 1927 года в Москве. Отец был рабочим-плотником, в 1933 году его осудили за неправильные разговоры. Мать работала медсестрой.
     С пятнадцати лет будущий писатель занимался музыкой. Кстати, у Казакова три образования: он в 1944 году поступил в архитектурно-строительный техникум, окончил в 1951 году Музыкальное училище имени Гнесиных по классу контрабаса и в 1958 году Литинститут.
     Уже в зрелом возрасте Казаков признался Татьяне Бек, что подался в Литинститут «потому, что был заикой. Заикался я очень сильно и ещё больше этого стеснялся, дико страдал. И потому особенно хотел высказать на бумаге всё, что накопилось» (Т.Бек. До свидания, алфавит. М., 2003).
     В 1952 году Казаков опубликовал первую пьесу «Новый станок», а уже через год он напечатал и свой первый рассказ «Обиженный полисмен».
     Ещё студентом Литинститута Казаков в 1956 году впервые отправился по следам Пришвина на Русский Север. Он тогда вряд ли мог предположить, что влюбится в эти края на всю жизнь и посвятит им одну из лучших своих книг «Северный дневник».
     Юрий Нагибин считал, что как писатель, Казаков начался с рассказа «Некрасивая». В своё время он получил рукопись этой вещи по почте. Как уже в 1983 году вспоминал Нагибин: «Я прочёл, обалдел и дал ему [Казакову. – В.О.] срочную телеграмму с предложением встречи. В тот же вечер он появился в моей крохотной квартире на улице Фурманова, в доме, где некогда жила чуть не вся советская литература. Сейчас этот дом (исторический в своём роде) снесён, а на месте его пустота. Помню, он никак не мог успокоиться, что в нашем подъезде жил недолгое время Осип Мандельштам, а в соседнем – жил и умер Михаил Булгаков. С напечатанием «Некрасивой» ничего не вышло (рассказ появился, когда Юра уже стал известным писателем), а с другими рассказами Казакова мне повезло больше. Я был не только разносчиком его рассказов, но и первым «внутренним» рецензентом в «Советском писателе» и первым «наружным» (раз есть внутренний, должен быть и наружный) рецензентом на страницах «Дружбы народов». И не только первым, но и на долгое время единственный, кто его книгу похвалил. Критика с присущей ей «проницательностью» встретила Ю.Казакова в штыки».
     Ну, Нагибин, кажется, несколько преувеличил свою роль. Штыки, конечно, были. Но сколько было и восторгов, в том числе печатных. Не случайно Казакова сразу стала очень охотно печатать вся Европа. Как он в 1966 году писал казахскому романисту Абдижамиле Нурпеисову, «впервые за границей у меня вышла книжка в 1960 году в Италии. Как я гордился! Затем Польща. Потом ФРГ. Франция. Чехословакия (4 книги!). Англия. Югославия. Болгария. Опять Франция и Италия. Опять ФРГ. В этом году наконец-то удостоила ГДР. А раньше – Дания. Швеция. Выдвижение на Нобелевскую премию. А теперь вот Испания и Португалия».
     В 1963 году Казаков, вспоминая в письме к Виктору Лихоносову свою судьбу, признался: «Я, когда начинал, много писал и быстро. Мог за день настрочить рассказ в авторский лист. А теперь вот как-то туго идёт. Сюжетов мало. Да и те даже как-то и не сюжеты вовсе. У нас, русских, вообще с сюжетами никуда. Нет у нас сюжетов, а больше так – «жизнь», это у лучших, у плохих же ничего нет».
     Позже, уже в 1967 году, Казаков сделал ещё один серьёзный вывод: «Русская литература всегда была знаменита тем, что, как ни одна литература в мире, занималась вопросами нравственными, вопросами о смысле жизни и смерти и ставила проблемы высочайшие. Она не решала проблем – их решала история, но литература была всегда немного впереди истории» («Литературная газета», 1967, 27 декабря).
     Вот и сам Казаков, он никогда не старался решать проблем, он прежде всего в своих рассказах и повестях отражал движения души. Наум Лейдерман и Марк Липовецкий в двухтомнике «Современная русская литература: 1950 – 1990-е годы» (М., 2003), проанализировав чуть ли не все книги писателя, пришли к выводу: «В прозе Казакова русская реалистическая традиция продолжила то движение, которое в ней насильственно было прервано после Октября, – она продолжила строить мост между социальными и экзистенциальными сферами человеческого существования. <...> У Казакова человек, чей характер несёт на себе печать своего времени, человек, чья судьба протекает в окружении самых обыкновенных житейских хлопот, вступает, порой сам того не ведая, в интимнейшее общение с вечностью, с бытием, с великим и всесильным природным законом существования».
     Одно время в столичных литературных кругах ходили слухи о том, какой Казаков невыносимый в быту: мол, много пьёт и сложен в общении. Но сила писателя была в том, что он не замыкал своё творчество на один лишь быт. Сошлюсь на эмоции Давида Самойлова. 12 марта 1964 года он записал в своих рабочих тетрадях: «Читал Казакова. Это писатель настоящий, очень большой. Думал, как внешний облик не совпадает с тем, что содержится в книгах. Это и современников Пушкина сбивало с толку. А дело в том, что писатель должен читать в себе и в себе вычитывать весь мир. Каков он в общежитии, для него не важно. А когда важно, получается Слуцкий или Евтушенко. Талант – это умение точно воспроизвести своё состояние в его человеческой (значит, и всечеловеческой) сути. Этому только и следует учиться. Это умеет Казаков».
     Однако были и другие оценки. К прозе Казакова достаточно сложно относился, к примеру, критик Станислав Рассадин. В 1986 году он писал Израилю Меттеру: «Решил перечитать Юрия Казакова. Дело в том, что я всегда считал его писателем дутым, делая исключение только для рассказа «Трали-вали», но предполагал, что могу ошибаться из-за личных впечатлений, весьма однозначных. Я немного знал его – и редко мне попадалась (пусть будет земля ему пухом) человеческая, да почти уже и не человеческая особь такой мерзостности и примитивности: наглый, скучный, патологически скупой, до отвращения самовлюблённый жлоб. Понимаю, что всё это не могло его исчерпать, но и то, что я перечислил, в нём было. Обожавшие его сходились на формуле, мне мало понятной: да, ублюдок, но гений!.. Перечитал в искренней, хотя бы и корыстно-читательской надежде, что ошибался. Увы. Увидел прежде всего то, что видел всегда: крайнюю эклектичность. Легко вычленяются, выпадают и Бунин, и Чехов, и Куприн, и Лондон, и Хемингуэй, и даже Горький: цитаты, куски, вплоть до того, что девушка, от которой уезжает парень, кричит: «Уеха-а-ал!..» Это, правда, ранний рассказ, но и в поздних такие же откровенные кражи. Причём какое-то автоматическое переключение на стиль такого-то и такого-то: описывается медведь в цирке – и пахнёт Куприным. Но вот тот же медведь бежит в лес – и начинает разить Джеком Лондоном. Размазывает сопли – Паустовский. Желает показать жестокость деревенской жизни – готово, Бунин!
     Мне кажется даже, что теперь это совсем пожухло – после того, что у нас понаписано. Даже «Трали-вали» рядом с Шукшиным, на которого это похоже без вины со стороны Казакова (написано-то раньше), бледнеет, ибо – хуже. Вообще очень чувствуется, что это наши шестидесятые с их либеральной утилитарностью. Казаков-то в те годы и нравился (не мне) своей отстранённостью от того, что занимало всех от Кочетова до Аксёнова, своей причастностью к «вечному», – нет, как теперь оказывается или хотя бы кажется, и в этом видна некоторая демонстративность, то, что осталось во времени, не пережив его» (цитирую по изданию: С.Рассадин. Книга прощаний. М., 2004).
     Трагедия Казакова, как считал Юрий Нагибин, заключалась в том, что писатель «знал лишь творчество, но понятия не имел, что такое «литературная жизнь». И она мстила за себя – издавали Ю.Казакова очень мало. Чтобы просуществовать, пришлось сесть за переводы, которые он делал легко и артистично. Появились деньги – он сам называл их «шальными», ибо они не были нажиты чёрным потом настоящего литературного труда. Он купил дачу в Абрамцеве, женился, родил сына. Но Казаков не был создан для тихих семейных радостей. Всё, что составляет счастье бытового человека: семья, дом, машина, материальный достаток, – для Казакова было сублимацией какой-то иной, настоящей жизни. Он почти перестал «сочинять» и насмешливо называл свои рассказы «обветшавшими» (Ю. Нагибин. Дневник. М., 1995).
     В одном абзаце Нагибин «проговорил» практически два десятилетия, поэтому я вернусь чуть назад.
     Начну с переводов (я думаю, для писателя это был не только приработок). Казаков много кого перекладывал. Но на этом поприще, я полагаю, главным его достижением стала эпопея казахского романиста Абдижамила Нурпеисова «Кровь и пот».
     Но напрасно думать, будто эта трилогия далась Казакову очень просто и что он лишь слегка «пригладил» подстрочники, якобы заработав на этом кучу шальных денег. Не так давно поэт из Алма-Аты Валерий Михайлов опубликовал многолетнюю переписку Казакова с Нурпеисовым, и этот эпистолярий даёт весьма зримое представление о том, сколько сил и пота вложил писатель в переводы. Я привожу только один фрагмент из переписки двух мастеров, но и по нему можно понять, как относился Казаков к чужим оригиналам. В августе 1966 года Казаков сообщал Нурпеисову:
     «Познакомился я наконец и со второй половиной «Мытарств». Там, конечно, есть весьма сильные картины, но прежде всего у меня несколько вопросов и замечаний.
     Откуда вдруг у Еламана взялся конь? Еламан приехал в Челкар на поезде, работал в паровозных мастерских, квартировал у М. и нигде ты ни словом не обмолвился о коне. И даже перед самым уходом в степь Еламан всё твердит: уйду, уйду – и вдруг выходит и «садится в седло»! Придётся мне тогда сделать маленькую вставочку, как он на рассвете пошёл на базар и на последние деньги купил себе коня.
     Потом – имя «Раис» очень напоминает имя «Рай», да и по характеру эти молодые рыбаки очень схожи, горячие и нежные. Я думаю имя это надо заменить другим. Придумай Раису другое имя и напиши мне.
     Это замечания частного порядка, а вот более общие. Как ни хорошо у тебя вышли сцены боя с туркменами, всё ж они во многом напоминают аналогичные сцены из первой книги. Помнишь Бобек? Бобек – Айганша вообще во многом повторяют друг друга характером и судьбой.
     Далее. Я так и не понял, кто Селиванов и кто Мюльгаузен. Ты мне напиши, чтобы я понял яснее их программу. Селиванов у тебя вообще почти не проявлен. Про него только известно, что он устраивает чтения, а потом через Машу дарит Еламану какую-то брошюру Маркса. Мюльгаузен стоит за вооружённое восстание. Но он ведь не большевик? Вообще русские у тебя могли бы быть более осведомлены в событиях, которые тогда происходили. Казахам простительно не знать, что делается на свете. Но у тебя и революционеры Челкара никак не связаны с политикой страны, а какая-то связь должна быть.
     Ещё одно замечание порядка психологии. Еламан уходит от погони, просится в дом, встречает там Акбалу, тут же ложится на постель и начинает мучиться ревностью, желанием и проч., тогда как за стеной несколько раз пробегают преследователи, ища его. В такой ситуации вряд ли психологически оправдано поведение Еламана. Его мысли об Акбале надобно сдвинуть на более позднее время, на утро. И никогда не ляжет в постель человек, к которому каждую секунду могут ворваться преследователи. Ты только вообрази себя в подобной ситуации. За тобой гонятся, по тебе стреляют, ты вбегаешь во двор дома, погоня – за тобой, ты бежишь по лестнице, стучишь в квартиру, умоляешь впустить, тебя впускают, ты сталкиваешься со своей давней любовью, ложишься в постель, слышишь, как по лестнице топочут сапоги, как стучат в соседние квартиры, как ищут тебя, но ты думаешь о женщине и проч. Разве это мыслимо? Нет, ты будешь бледный, как заяц, стоять в передней с пистолетом и сердце у тебя будет уходить в пятки. Во всяком случае все твои органы и все твои мысли будут там, на тёмной лестнице.
     Между прочим, ты хорошо сделал, что убил Мунке. Очень он стал неприятен мне своей беспомощностью и своим домом. Сто раз я хотел намотать на руку косу Балкумис и изволтузить её так, чтоб она неба не взвидела. Но ты вместе с Мунке не давал мне это сделать, и в конце концов моя ненависть перекинулась на Мунке и на тебя. «Сволочи такие!» – думал я. – «Г....ки! Позволять так измываться над собой за....й бабёнке!».
     Другое дело: да, конечно, Казаков хотел за свои труды получить достойные гонорары. Денег ему почти всегда катастрофически не хватало. Ещё в середине 1960-х годов он практически осел в Абрамцеве, где очень много соков из него стал выжимать дом. Доходило до того, что Казаков просил Нурпеисова какие-то главы из эпопеи время от времени «прогонять» в Казахстане по страницам различных областных газет. Как он говорил, 100 – 150 рублей лишними никогда не будут.
     В 1979 году Василий Аксёнов пытался уговорить Казакова принять участие в выпуске альманаха «Метрополь». Писатель отказался. Ему не понравилось, в какой форме Аксёнов сделал предложение. Позже, когда вокруг выхода «Метрополя» разгорелся политический скандал, Казаков шутил: мол, Аксёнов в суете забыл привезти к нему на дачу в Абрамцево выпить, вот у него, у Казакова, и сработало политическое чутьё, отсоветовавшее ему ввязываться в авантюру.
     В последние годы жизни Казаков печатался крайне редко. Но это не значило, что он совсем выдохся. Наоборот, писатель пытался выйти на какой-то новый уровень. К примеру, романиста Александра Борщаговского из последних вещей Казакова очень поразили два рассказа о его мальчике, о родном сыне. Борщаговский уже в июле 1984 года писал критику Валентину Курбатову: «Ничего сильнее я не читал из написанного о детях. Всё просто: прогулка по предвечернему лесу, неторопливый и как будто необязательный диалог отца и сына, короткие реплики, детские страхи, вопросы, на которые нет и не может быть ответов, а какой же полный, таинственный, пугающий мир (не только детский) открывался за всем этим. И в этих рассказах, сильнее всего во втором, позднем, был и какой-то трагический тупик отца, автора, обязанного вывести, спасти, утихомирить сына и не способного это сделать» (Уходящие острова. Иркутск, 2005).
     Как писал Нагибин, Казаков, «казалось, сознательно шёл к скорому концу. Он выгнал жену, без сожаления отдал ей сына, о котором так дивно писал, похоронил отца, ездившего по его поручениям на самодельном мопеде. С ним оставалась лишь слепая, полуневменяемая мать. Он ещё успел напечатать пронзительный рассказ «Во сне ты горько плакал», его художественная сила не только не иссякла, но драгоценно налилась».
     Но я думаю, Нагибин многого о Казакове не знал и поэтому о трагедии писателя судил весьма поверхностно. Да, его личная жизнь складывалась непросто. В начале 1960-х годов он очень любил женщину по имени Марина. Когда-то они вместе подолгу жили в Марфине на Оке, и Марина вдохновляла его на «Северный дневник». Но потом меж ними пробежала кошка. Уже в августе 1965 года Казаков писал Нурпеисову: «Ну, о моих семейных делах ты уж наверно всё знаешь от Ажар [жены Нурпеисова. – В.О.]. Туговато мне было всё это время, да и сейчас ещё иногда тоска забирает, и не знаю я – прав ли, что так поступил. Но червоточинка, которая начала проскальзывать в наших с ней отношениях, м.б. со временем привела бы к окончательному охлаждению. Прибавь ещё к этому то, что когда я писал много и критика обо мне писала – я Марине хорош был. А когда у меня наступил кризис, когда я полтора года (кроме перевода твоего романа) ничего не писал и пил сильно, то уж я и не интересен стал. Что бы она там Ажар ни говорила, а ведь это чувствуется очень, друг мой. Вот такая штука. Ну да ничего, перемелется – мука будет, как у нас говорят» (альманах «Литрос», вып. 7, М., 2006).
     Позже в жизнь Казакова вошла Тамара Судник, которая в сентябре 1967 года подарила ему сына Алексея. Однако их отношения очень быстро дали трещину. Судник решила, что мальчику лучше будет не у неё и не у отца, а у её бабки в Минске. Казаков сильно переживал. В августе 1969 года он писал Нурпеисову: «Что мне было делать? Подумавши, я избрал самый лучший выход из положения: а) совершенно бросил пить; б) выстроил себе баню с пылом-жаром, приедешь, попаришься! в) ремонтирую дом, настилаю паркет и покупаю рояль; г) пишу «Северный дневник»; д) собираюсь в Англию, а зимой в горы (в Румынию, в Трансильванию); и, наконец, влюбился в цыганку-утешительницу». Но никакие утешения не помогли. В октябре 1969 года у писателя случился сердечный приступ, спровоцировавший первый микроинфаркт.
     Казаков потом не раз пытался Тамару вернуть. И вроде бы всё шло к лучшему. Но потом они вновь ссорились. Естественно, сходы и расходы не могли длиться до бесконечности.
     Умер Казаков 29 ноября 1982 года. На другой день после его смерти Виктор Лихоносов в своих тетрадях сделал следующую запись: «Вчера умер Ю.П. Казаков. Я сам открыл его, без подсказки. Зашёл на филологическом факультете в библиотеку, взял журнал «Москва» и прочёл рассказ «Арктур – гончий пёс». Имя запомнил и уже искал журнал «Октябрь» с рассказом Казакова «Отщепенец» («Трали-вали»). Потом в «Огоньке» появились рассказы «Плачу и рыдаю», «Двое в октябре». Представить, что я когда-то сам буду писать, получу поддержку Ю.Казакова, было невозможно. В «Комсомольской правде» печатался его рассказ «По дороге». И мне почему-то показалось, что будет продолжение, там в начале рассказа стояла цифра 1. И я дней десять вставал пораньше купить (пока не расхватали) «Комсомолку», разворачивал – рассказа нет. Бывало, опаздывал, так пробегал всю Красную улицу, все киоски обшаривал. Вот так я ждал каждую его новую вещь. Он был где-то высоко-высоко. Не подступиться. А потом на даче у него ночевал, водку с ним пил, разговаривал с его матерью. Чудеса. К моей книжке «Голоса в тишине» написал он предисловие, летом 67-го года я возвращался от матери из Новосибирска в Москву, зашёл в Дом литераторов... Был полдень, за столиком в кафе с расписными стенами сидели С.Антонов и М.Светлов, а в углу Ю.Казаков... «Ну, старичок, ты становишься знаменитее меня», – сказал он, намекая на большой подвал о моей книге в «Комсомольской правде». Я тут же заказал у Муси «по рюмочке», кто-то ещё подсел, я, как всегда, больше слушал... А он не умолкал после рюмочки. И уже его не стало?» (цитирую по журналу «Огни Кузбасса», 2006, № 2).
     Уже после смерти писателя Виктор Конецкий написал о Казакове целую книгу. Валентин Курбатов по этому поводу летом 1985 году с горечью написал Виктору Астафьеву: «Прочёл последнюю рукопись Конецкого о Юрии Казакове – никто её не будет печатать в ближайшее столетие – совсем безобидную, потому что пьют мужики через слово, как всегда пили, и этого уж из истории отношений и сюжетов не выкинешь. Горькая книга вышла, злая, мужественная, и Казаков – громадный, живой, жалкий».
     

В. ОГРЫЗКО




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования