Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №13. 30.03.2007

НАЙТИ ДОРОГУ ОТ ЯЗЫКА К ЯЗЫКУ

     Юрий Дырин
     Проблемы перевода: анализ и прогнозы
     
     Когда-то проблемы национальной художественной литературы оставались и вполне умещались в границах сугубо эстетического пространства. При этом имеется в виду, конечно, широкое, философское понимание слова «эстетика». И проблемы даже советских национальных литератур при всей их политизированности, идеологизированности всё же обитали в основном в границах этого пространства. Когда собирались писатели, разговор шёл главным образом о художественном развитии, о национальном своеобразии, о писательском мастерстве и т.п. Сегодня на собраниях писателей если только в обязательных, официальных докладах, которые, как правило, делают критики, говорится о художественных достижениях и задачах литературы. А далее речь идёт более всего о социально-экономическом статусе литературы, о материальной незащищённости и бытовой неустроенности писателей. И вполне понятно, почему речь переходит на социально-экономическую тему. Достаточно одного примера: писатель, весьма затребованный читателями, талантливый, за свою книгу объёмом 17 – 20 печатных листов получает гонорар в 10 тысяч рублей; в долларовом выражении это 300 – 330 долларов.
     Да, сегодня заботы и проблемы финно-угорских литератур, помимо эстетического, активно осваивают и другие пространства – этнополитические, экономические, демографические.
     Когда я думаю о завтрашнем дне мордовской литературы, то постоянно держу в уме (и не могу отделаться!) три факта, что выражаются в цифрах.
     Вот один факт. Профессор Март Раннут в своей книге «Пособие по языковой политике» (2004 г.) на основе своих анализов и анализов других исследователей делает вывод, что из 6800 языков, функционирующих в мире, к 2100 году останется всего 200 или 300. Какие из финно-угорских языков останутся в числе двухсот-трёхсот? Венгерский, финский. Возможно – эстонский? А языки российских финно-угров могут уйти в небытие гораздо раньше. Как не уйти, если одним голосованием Российской Госдумы коми-пермяки – это 125 тысяч человек – фактически лишились национального статуса? Будут ли книги на родном языке народа, лишённого автономии? Мордва, компактно проживающие в Самарской (86 тысяч), Пензенской (70 тысяч), Оренбургсокй (52 тысячи) и других регионах, не издают книг на родном языке. Не издают потому, что не имеют своей автономии. Сегодня коми-пермяки, а завтра такая же участь может постигнуть мордву, марийцев, удмуртов…
     Вот вам и книги на родном языке! Вот вам и путь к читателю…
     И другой факт. За 10 лет от населения в 1 млн. 73 тысячи мордвы осталось 843 тысячи. За 10 лет население уменьшилось на 230 тысяч! Если демографическая ситуация не изменится к лучшему, через 30 – 35 лет этнос исчезнет с лица Земли.
     А язык и литература перестанут функционировать гораздо раньше. Этому способствует третий факт. Мордва в республике Мордовия составляют 32% населения. А вот школьники-мордва от общего числа школьников Мордовии составляют 14%. В реальных цифрах это выглядит так: 8,5 тысячи мокшанских и около 7 тысяч эрзянских детей учатся в национальных школах, где родной язык изучается только как предмет наравне с иностранным. Родной язык приравнен к иностранному! Возникает интересный вопрос: почему школьники составляют не 32%? Что представляют собой те 18%? А из тех 18% только очень и очень немногие изучают мордовские языки. И то – как региональный компонент – 1 час в неделю. Всего в РМ функционирует 232 дошкольных учреждения, в которых воспитываются 22,5 тысячи детей в возрасте от 1 до 6 лет. Из них национальных дошкольных учреждений – 37. Они находятся главным образом в деревне. В каждом таком садике не более десяти-двадцати детей. Получается такая статистика: школьники-мордва составляют 14 – 15%, а дошкольники-мордва – только 3 – 5%. И хотя садики считаются национальными, преобладает там язык русский.
     И скажите: как сегодня и завтра книга на родном языке найдёт путь к читателю, фактически не владеющему родным языком, к читателю, для которого родной язык – всего-навсего региональный компонент? А завтра кто будет писать книги на родном языке? Какие финно-угорские языки России будут участвовать, вернее, будут способны участвовать в процессе перевода?
     Никакая литература не может полнокровно развиваться в своём национальном «коконе», ей всегда нужны очищающий воздух, свежие притоки, которые она в больших дозах получает от взаимодействия с другими литературами, в частности – через взаимные переводы. Это общеизвестно. По словам болгарского переводчика и литературоведа Е.Николаевой, «профессия переводчика стала необходима человечеству с тех пор, как оно – согласно библейской легенде – заговорило на разных языках»
     Да, заговорило на разных языках, согласно легенде, мифу о Вавилонском столпотворении. Мне кажется, человечество сегодня идёт к неминуемому повторению этой легенды. И с каждым годом быстрее и быстрее.
     Если вникнуть в суть легенды… Почему Бог смешал языки?
     В этом мифе аллегорически отражается реальная история исчезновения архидревнейшей цивилизации, к уровню которой мы сегодня, возможно, только приближаемся. Сегодняшняя действительность всё более подтверждает и правильность определения мифа как аллегорической формы отражения космогонического мировосприятия, и реальной истории человечества. Слово «Вавилон» означает «Врата в небо», «Врата в рай». Человечество, владевшее одним (заметьте – одним!) языком решило построить башню-лестницу в небо, войти в сферы обитания Бога, в мастерскую Бога, чтобы овладеть промыслами Бога-Демиурга, Бога-Создателя. Видимо, как однозначно утверждает теософия, а в последнее время – не только теософия, – современной нашей цивилизации предшествовала другая цивилизация, уровень которой был настолько высок, что человечество дерзнуло заняться божьим промыслом. И заметьте: высокий уровень цивилизации непременно связан с единоязычием, владением общим для всего человечества языком.
     Так в чём же параллели?
     Сегодня мы видим попытки вторжения человека в божий промысел. Как же иначе назвать отказ от ортодоксального (Богом определённого) способа продолжения потомства – клонирование? А создание «запчастей» для человека, созданного по образу у подобию божьему? Человек (сам же человек!) постепенно превращает себя в робота. А вмешательство в генетический код человека, стремление изменить ДНК – так называемая, генная инженерия?.. И всё это непременно идёт параллельно с сокращением количества языков, связано со стремлением (возможно, даже помимо нашей воли) к единоязычию.
     
И наступит время, когда останется один язык. Он будет не английский, не китайский, не арабский. Это будет язык робота – безэмоциональный, бездушный…
     И переводчики останутся без работы…
     Но, мы надеемся, что снова вмешается Бог-Демиург. И снова смешает языки. И возродятся все языки финно-угорской группы, индоевропейские и семитские, все, на которых было создано хотя бы одно истинно художественное произведение – в прозе или поэзии.
     И безработные переводчики снова будут затребованы. Пусть не мы будем переводчиками, но будет вполне логично, вполне необходимо на этом нашем конгрессе обсудить проблемы перевода. Должны же мы находить путь от сердца к сердцу.
     Проблемы перевода, мастерства переводчика стали, можно сказать, одним из важнейших разделов в литературоведении и литературной практике. Важность проблемы в значительной степени обусловливается тем, что в переводе на другой язык художественное произведение перестаёт быть в полной мере самим собой, оно получает новую, вторую жизнь в иноязычной сфере обитания. И то, какая ему уготована новая жизнь, во многом зависит от мастерства переводчика.
     Тезис, который признаётся бесспорным всеми, это то, что перевод всегда – в той или иной мере – окно в другой мир, в мир другого народа.
     Значит, и в мордовскую литературу вглядываются через различные «окна». Какой она видится в эти окна? Что узнают читатели других народов о нас, о нашем народе, о нашем национальном мировосприятии, микроклимате? А что видим мы? Как воспринимаем то, что видим мы из «окна». И как в рамках большого времени воздействуют на нашу литературу переводы с других? Ведь чем больше мы видим из нашего «окна», тем больше узнаём нового, тем сильнее это новое воздействует на наши мыслеобразы. И не только на подсознательном уровне. Иногда – вполне осознанно: хотя бы потому, что сильный талант, бесспорно, окажет влияние на писателя-переводчика, на его литературу. Получается, что в самом процессе перевода заложено зерно национального самоотрицания, художественной метисации в литературе. Но метисация в литературе происходит во много раз медленней, чем в других областях искусства.
     Впрочем, в процессе компьютеризации перевода как-то особенно быстро происходит метисация, особенно просто и легко переступаются границы этически допустимого. Механизировано-автоматизированный с помощью безэмоциональных речевых штампов перевод – это, пожалуй, даже не метисация, это – мутация, вырождение художественного. В нём каждое слово, каждая фраза не освящается духовно. Русская поэтесса 19-го века Каролина Павлова называла поэзию, подразумевая, конечно, литературно-художественное творчество в целом, святым ремеслом, чего не могло и не должно коснуться святотатство.
     Произведение, даже в высшей степени художественное, переведённое с помощью компьютера-переводчика, лишается святости. И чем художественно совершеннее произведение, тем святотатственней такого рода перевод, тем заметнее мутация. Это уже не живой ребёнок, выношенный под сердцем, с болью рождённый, это – чрезвычайно похожий на живого человека робот. Это – клон. Святое ремесло превращается в просто ремесло и даже не в ремесло, а ремесленничество. Бывают случаи – переводчики как-то легко и просто даже ставят свои фамилии над переведённым текстом, предварительно, конечно, заменив те детали, в которых содержится этно- или какая другая информация. Особенно это возможно, когда текст переводится не напрямую, а через третий язык-посредник. Грустно и по-человечески неловко, конечно, но иногда читаешь в журнале произведение: автор местный, топонимика, этнонимика местная, а мыслеобразы чужие, вовсе не свойственные нашему мировидению, миропониманию. Такие факты в последнее время встречаются чаще.
     Естественно возникает вопрос: узнал бы автор оригинала своё произведение, «переведённое» таким образом? Какие чувства испытал бы он, увидев свою (а возможно – чужую!) фамилию над таким переводом? Художественный перевод – не ремесленничество и даже не ремесло, это искусство, а искусство конвейерности не признаёт, оно всегда индивидуально неповторимо, труднопереводимо; тем более – искусство слова.
     В практике перевода произведений литературы через не напрямую, а через другой язык есть одна немаловажная особенность, что существенно отражается на качестве перевода. Она заключается в том, что произведения писателей переводятся на материале подстрочников, которые весьма часто делают сами авторы переводимых произведений. Естественно, возникают вопросы: что представляет собой подстрочник – своеобразный вариант художественного произведения или это всё-таки нечто другое? какова его роль в процессе перевода? Есть случаи – и не единичные (в практике мордовской литературы тоже), – когда авторы сами переводят свои произведения на тот или иной язык. (В.Мишанина, Г.Пинясов и другие, к примеру, свои произведения на русский язык переводят сами.) Это – художественный самоперевод. Не целесообразнее ли было бы вместо подстрочников делать сразу художественный самоперевод? Можно предположить, что в таком переводе национальная специфика всей художественной сферы переводимого произведения претерпела бы минимальную трансформацию. Но так ли нужно это?
     Произведение, переведённое с минимальной трансформацией, в своей новоязычной жизни, конечно, может не вполне вписаться в новую сферу и стоять особняком, всячески обнаруживая свою чужеродность. Чтобы не было этой бросающейся в глаза чужеродности, нужно равнозначное владение обоими языками, такое владение, когда писатель чувствует не только смысл слов чужого языка, их семантику в полной гамме, но и глубинную суть их, «ауру». Переводчик Шекспира на армянский язык Х.Даштенц, например, пишет: «В своей переводческой деятельности я руководствуюсь принципом, что иноязычное произведение должно звучать в переводе на другой язык так, словно оно и было написано на этом именно языке; лишь стилистическое своеобразие, особенности мышления и подробности быта должны говорить о том, что перед тобой произведение писателя другого народа». То есть, как вытекает из высказывания, главное состоит в том, чтобы переводчик воспроизвёл темперамент переводимого писателя, его голос, его литературную манеру, его стиль, его национальное лицо. Именно – национальное лицо.
     И тем более важно учесть это, если перевод делается при помощи третьего языка, то есть через язык-посредник.
     Роль подстрочников, очевидно, в том и состоит, чтобы, пренебрегая лексическими, морфологическими и синтаксическими нормами языка переводимого произведения, с помощью дополнительных пояснений помочь переводчику представить темперамент, голос, манеру, лицо, стиль автора подлинника. Отсюда следует, что качество перевода по двум моментам зависит от автора: во-первых, от того, насколько он индивидуален и самобытен, а во-вторых, от того, как его преподнесли или как он преподнёс себя в своём подстрочнике.
     Перевод – это в сущности «самостоятельное» произведение, у которого «два автора». Говорят, поэты воспринимают свои стихи, как своих детей. Есть более удавшиеся, есть – менее. Но какие бы ни были – все его. А переводы? Это – тоже «дети»? Или всё-таки не совсем? Может быть, это «внуки»: они только наполовину «плоть от плоти» твоей? А вторая половина – от переводчика? На этот вопрос просто не ответишь. Между оригиналом и переводом адекватного, даже более или менее полного эмоционально-смыслового сходства достигнуть невозможно. Автору, очевидно, грустно сознавать: не весь он в стихах-переводах, не весь… Но, может быть, этим новым «чем-то» они и дороги автору?.. Перевод – это и творчество, и сотворчество.
     В своих «Заметках» Гёте утверждал, что «…переводчик, который сживается со своим подлинником, в большей или меньшей степени отходит от оригинальности своей нации»; отходит, чтобы создать полный художественный эквивалент переводимому произведению. Автор подлинника в своём подстрочнике делает обратное: содержание своего произведения он передаёт на другом языке, совершенно пренебрегая нормами чужого языка, чтобы максимально приблизить переводчика к своей художественно-образной и языковой сфере. И делает это он уже преднамеренно. Именно такой способ сотрудничества выявляет наибольшую плодотворность. Можно подтвердить множеством примеров, когда более совершенное художественное произведение в переводе на другой язык теряет своё национальное лицо, а вместе с ним и силу художественного воздействия, тогда как произведение посредственное при добротно сделанном подстрочнике под пером способного переводчика в своей новоязычной жизни «дополучает» то, чего не дал ему сам автор. И это не издержки или удачи одного только переводчика. Не случайно в лексиконе поэтов бытует даже полушутливое-полуосуждающее выражение «поэт подстрочников», которым характеризуют поэта не особенно самобытного национально, но получившего в переводах самобытное и национальное звучание.
     Когда есть возможность сопоставить два разных перевода одного произведения, роль переводчика – «соавтора» выявляется наиболее очевидно.
     Сравнение двух переводов одного и того же произведения иногда приводит к выводу: два переводчика, пользуясь даже одним и тем же подстрочником, создают всё же два чрезвычайно различных иноязычных варианта; если только оба перевода в равной мере можно назвать иноязычными вариантами, а не оригинальными произведениями, написанными под воздействием переводимого. Так, к примеру, получилось с романом «Нардише» мокша-мордовского писателя Ильи Девина. Его перевели на русский Юрий Галкин и Николай Богданов. Илья Девин не раз говорил, что, открывая любую страницу перевода Ю.Галкина, он «узнаёт» себя, а в переводе Н.Богданова он не только себя не узнавал, но и героев романа, которые были явно не его героями; среди них «попадались» и вовсе незнакомцы.
     Сравнение перевода с окном в другой мир при всей меткости и образности страдает некоторой односторонностью. Это высказывание как-то само собой подразумевает восприятие читателя, который владеет только одним языком – языком перевода; это он всматривается в мир переведённого автора, в мир его героев. А на перевод, на мастерство переводчика можно смотреть с трёх – весьма разных – точек зрения.
     Одна точка зрения может быть у читателя – носителя языка перевода, не знающего языка оригинала. Несколько иначе воспринимает перевод читатель, который, являясь носителем перевода, но достаточно хорошо владеет и языком подлинника. Их оценки всё же в основном сходятся – они оба носители языка перевода. И в то же время и разнятся. Читатель, не владеющий языком подлинника, не имеет возможности сопоставления на уровне языковой специфики. Носитель языка перевода, знающий и язык подлинника, может сделать такое сравнение. Но и он может не чувствовать эмоционально-экспрессивной сферы переводимого произведения.
     Третью точку зрения имеет носитель языка оригинала. В восприятии носителя языка подлинника преобладает, так называемый, обратный критицизм. Он не сопоставляет «своё» с «не своим». Он ищет не отличительные черты, а сходства. Сходства с собой. Ему важнее то, насколько в переводе сохранилось его национальное мироощущение.
     Мне кажется, давно следовало бы поставить вопрос об этике перевода, о границах допустимости вмешательства в сюжетно-композиционную структуру переводимого произведения. Нарушение этих границ часто выражается не только в том, что по воле переводчика происходит перераспределение ролей между действующими лицами переводимого произведения, но и в том, что в произведение «без ведома» автора приходит множество новых героев.
     Перераспределение ролей и появление новых героев, естественно, потребует от переводчика новых сюжетных линий, новых коллизий, иной интерпретации характеров персонажей. То есть фактически увеличивает разрыв между оригиналом и переводом в идейно-художественном содержании.
     Границы допустимости вмешательства в сюжетно-композиционную и художественную сферу переводимого произведения нарушаются не только из-за отсутствия опыта, мастерства. Отсутствие опыта, как правило, выливается в «буквализм». В «вольном» же переводе начинают вырисовываться контуры этических принципов процесса перевода, хотя границы между «вольностью» в подборе художественных средств и нарушением этических норм в процессе перевода трудно обозначить единой чёткой линией. И всё же преобладание того или другого момента в работе переводчика, как нам кажется, можно уловить.
     Можно много рассуждать о формах и методах перевода. Но самое главное – было бы что переводить. А найти дорогу от языка к языку, от сердца к сердцу можно.
     
     
     
     
     Мария МАЛЬКИНА г. САРАНСК
     
     Мария Ивановна Малькина родилась в мокшанском селе Мамолаево. Окончила в 1964 году Зубово-Полянское пед-училище и в 1969 году Мордовский университет. Много лет занималась теорией мордовского стихосложения. Пишет стихи и прозу.
     




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования