Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №26. 29.06.2007

БРАНЬ НА ВОРОТУ НЕ ВИСНЕТ

     Виктор Алексеевич Панов (1909 – 1995) родился на Южном Урале в крестьянской семье. Член Союза писателей СССР с 1934 года. Был репрессирован по 58-й статье, провёл в заключении 10 лет. Автор многих книг. Читателям предлагаются отрывки из неопубликованной повести «У порога Москвы».
     Борис Пильняк
     С Борисом Андреевичем Пильняком я познакомился в конце 1929 года, когда впервые приехал в Москву.
     Меня исключили из Омского ветеринарного института за кулацкое происхождение. У нас было три лошади, две коровёнки, телята, с десяток овец – хозяйство для Сибири небольшое. Работника не держали и в страдную пору – какие же мы кулаки? Перечитал приказ на доске объявлений в коридоре. Пошёл к ректору. Не стал он со мной разговаривать, а помощник его грубовато сказал:
     – Бумага из сельсовета поступила, а не донос. Выселяйся из общежития – завтра последний срок. Зря недавно тебе выдали стипендию.
     Нашёл «угол» у сердобольной старушки. Поработал на лесопильном заводе и со справкой рабочего уехал в Москву, чтобы в редакциях показать свои стихи, рассказы, встретиться с Пильняком – пусть узнает о раскулачиваниях в Сибири, о том, за что из институтов исключают. Может быть, он посоветует, как мне перебраться за границу, там бы слово моё ценилось на вес золота.
     В дождливое утро зашёл я в редакцию журнала «Новый мир» – стихи и рассказы мои признали слабыми, едва согласились сказать, где живёт писатель Пильняк. Приветливая секретарь, подавая мне бумажку с адресом, с номером трамвая, шепнула:
     – Едва ли он вас примет. Прогонит – не обижайтесь. Наш лучший автор.
     За Белорусским вокзалом разыскал Ямское поле – одноэтажные одинаковые дома. Остановился у крыльца. Оробел. Бурьян поник накануне зимы, ведёрко с засохшим цементом. Три-четыре ступеньки в дощатые сени. Что сперва скажу Пильняку? Да он ещё и какой-то Вогау? У одного человека две фамилии. Не посчитает ли меня за жулика? На стенке несмело придавил кнопку. Звонок в доме. Тихо. Пролетел воробей у крыльца. Осмелился ещё позвонить. Дверь открыли. Увидел человека в пёстром халате. Вот уж чего не ожидал! Очки в роговой оправе, большой лоб, волосы рыжеватые. Узнал писателя по фотографии в книге. Он удивлён моим появлением, в дом не зовёт. Я у порога сказал из его рассказа: «По морям и океанам, под Южным Крестом и Полярной звездой, в тропиках и у вечных льдов – идут корабли...»
     – А дальше? – Он пошире открыл дверь.
     – По морям и океанам идут бури, – осмелел я, – дни, ночи, месяцы, годы... И на кубрике, у кормы на кораблях, живут возчики кораблей – матросы».
     Он велел мне снять пальто, спросил, по какому случаю и давно ли приехал из Сибири, остановился у кого, Москва понравилась ли.
     – Приехал сегодня утром. – Я упомянул добрую старушку, у которой жил, письмо её к московской родственнице. – Сокольники! Думал, улица шумная, а попал в густой лес, но трамвай там, а у вас нет. Сразу повёз стихи и рассказы в «Новый мир», их мне вернули. Едва выпросил ваше «Ямское поле», думал, и тут попаду в лес или к стогам сена, к огородам, а оказался город. Шиворот-навыворот.
     – Ямщики жили. – Пильняк указал за окно. – Держали рысистых лошадей. Здесь начинался тракт из Москвы в Петербург. А маленькие огородики и доселе сохранились. – Он пригляделся к моей праздничной деревенской одежде, побарабанил пальцами по столу.
     – По какому случаю ряженый?
     – Извините, не понял?
     – Ну, косоворотка сатиновая, гарусный поясок с кисточками, – он строго смерил меня глазами, – плисовые шаровары, хромовые сапожки. Артист?
     – Какой я артист! Это на мне домашнее. – Поправил поясок. – Отец сбежал, спрятался, мама умерла... Я срочно приехал домой и за неделю распродал скот, посевы, инвентарь, лошадь за бесценок отдал дяде, и в ночь он умчал меня на станцию железной дороги... Вот я и оделся во всё праздничное, а на сердце кошки скребут... Власть озверела. Раскулачивают. У соседа картошку и капусту селитрой залили, в колодец навоза насыпали. Здесь, в центре, кому-то попала дурь в голову. Хочу попроситься за границу – выскажусь там...
     Пильняк усмехнулся, спросил, чем бы я занялся за границей при безработице?
     – Любая упряжка на лесозаводе! До тонкостей знаю деревенскую работу. Сколько заплатят, на столько и согласен.
     Пильняк не спускал с меня глаз.
     – Я во многих странах побывал и убедился: своя милее любой. Сперва покажется райской, а через неделю тянет домой. Сил нет оставаться! Нам на роду написано – жить на русской земле. Рукописи оставьте. Через день после четырёх я вас жду, а сейчас у меня рабочее время да и дождик перестал. Он сегодня с утра не унимался. У вас, я вижу, зонтика нет. В Москве осенью нельзя без зонтика. Дам свой старый до послезавтра.
     – Что вы, Борис Андреевич, зонт у меня и в руках не бывал. Спасибо. Трамвай рядом, а из трамвая в музей пойду.
     Довольный уходил я от Пильняка.
     Побывал в музее, в кино скрылся от дождя с мокрым снегом.
     Утром поговорил с гостеприимной хозяйкой в Сокольниках, побродил по лесу около её жилья – что делать? Учиться бы надо, но с моими документами не вернуться в институт. А не разыскать ли в Москве лесопильный завод? Остановился у вывески – «Деревообрабатывающий комбинат». Опилками пахло. Прислушался – на обрезных станках визжали круглые пилы. В отделе кадров заглянул в окошечко: требовался рабочий цех подметать, но жилья не давали. И на мебельной фабрике не нужен пильщик. Ездил на трамвае, бродил, читая вывески. Непонятный город. Написано «Земляной вал», а вместо вала тянется улица больших домов. «Трубная площадь». А где трубы? Подивился на громадный собор и поблизости от него долго не расставался с музеем изящных искусств, с мастерами живописи, скульптуры давних веков. Устал. В садике сел отдохнуть, подумал о музее: «Вот она где, настоящая Москва, не сразу её раскусишь».
     Пильняк, выслушав мой короткий рассказ о знакомстве с музеями, сказал:
     – Правильный ход. Жизнь напряжённая. Не расплескал время.
     Осторожно, маленькими глотками пил я неизвестный мне горьковатый кофе, несмело откусывая печенье, боясь уронить крошки.
     – В стихах у вас камень на сердце, а сейчас это не ходячий товар. – Он листал рукопись. – Писатель – учиться и учиться, набивать руку. Под Есенина – лепет младенческий. Я знал Серёжу – талант громадный, редчайший охотник за словом. Слово и мне – как монета нумизмату. Нумизмат? – Он краем глаза посмотрел на меня. – Поиск редких монет, собиратель.
     Пильняк предупредил меня, что в писательстве легче оказаться несчастным, чем в другом ремесле:
     – Всю жизнь подмастерьем быть не захочется, а в талантливые мастера, да ещё широко известные – званых тысяча, а счастливец один. Мной не увлекайтесь – не ваш путь. Я ухожу от своей молодости в писательстве. Перепутье. Бунина не читали? Слышать не приходилось? Ну, брат! Начинайте с Бунина, с Толстого. Под левый локоть – Бунина, под правый – рукопись. Как он распоряжается в рассказе, так и вы...
     Борис Андреевич вслух читал мои строчки, подчёркивая слова, качал головой. Мне было стыдно слушать корявые рассуждения, засоренные, как он выразился, мусором.
     – Если случится из вас писатель, то, безусловно, крестьянский. Не советую оставаться в Москве: потеряетесь и засохнете как маковое зёрнышко. Вам бы в Коломну. Там отец мой, Андрей Иванович Вогау, русский немец, ветеринарный врач, там и я жил. Отца знает весь крестьянский уезд как лекаря коров, телят... Пристроит вас.
     Пильняк расхваливал Коломенский уезд: плодородная земля между Москвой и Рязанью, неоглядные заливные луга, суходолы, лесные массивы, много молока, овощей, сеют рожь, овёс...
     – А вдруг вас история заинтересует? Оттуда пошли на Куликово поле, там был последний смотр войска перед походом на Казань. До Москвы – часа два, под рукой её музеи, выставки.
     Он высказал и другую мысль: неплохо бы мне вернуться в институт. Есть у него друг, талантливый писатель Платонов Андрей Платонович, а у того вернейшие товарищи в университете города Воронежа.
     – Мы с Андреем были там в прошлом году. Я думаю, он поможет вам вернуться на факультет. Посоветуюсь.
     На следующий день, как условились, я с автомата позвонил Борису Андреевичу и услышал его приветливый, низковатый голос:
     – Андрей даёт вам письмо. Устроят в институт. Заходите завтра.
     

***


     Ещё ожидали меня два беспокойных дня в Москве.
     У Северного вокзала была остановка трамвая, идущего в Сокольники, я знал в Москве один только этот вокзал, в него и зашёл спросить о дороге в Воронеж. Народу – не протолкнёшься. Мужик в полушубке с рукавицами, заткнутыми за опояску, спросил, зачем понадобился мне Воронеж.
     – Там нашего брата обдирают, как липку, да и работу не сразу найдёшь,– сказал он. – В деревнях голодовки. От скотины остаются хвосты и копыта. Слёз не убывает. Поезжай с нами в Архангельск. У моря! Много лесопильных заводов. Мы на двадцать девятом брёвна катали. На любой примут. Видел хоть лесопильный завод? Снабжают хлебом, рыбой. В столовой за копейки накормят. А клюква, брусника – этого вёдрами. Со всего мира летом туда являются пароходы за лесом. Через два часа едем. Бери – в седьмой вагон. По бороде меня найдёшь, староста артели.
     Я подумал: «На пароходе спрячусь между досками и запросто уплыву за границу, а там в газетах расскажу о том, что у нас делается. За что исключают студентов... А Воронеж не у моря, лесопилок нет».
     Вагон переполнен. Едва пробрался, разыскивая бородатого старосту артели. Он потеснился на скамье, уступая мне место, дымил самосадом.
     – Не куришь? И пить не охотник? Ишь ты какой! А мы – грешные. Нынче везде не светит, кроме Архангельска, хоть он и на самом краю земли.
     

***


     В Архангельске зиму работал я вершинным при распиловке брёвен на доски, к весне поставили комлевым. После первых смен засиживался вечерами в заводской библиотеке, вникал в построение рассказов Бунина, Толстого и других, вспоминая советы Пильняка.
     В мартовский день в редакции газеты «Правда Севера» после переделки появился мой очерк, напечатали второй, а затем взяли в штат как рабочего-ударника. Заработок вскоре увеличился почти вчетверо.
     На лесных биржах знакомился с мастерами хранить доски, продаваемые в разные государства, и в газете писал об этом, попутно готовил деловые очерки для местного издательства, мечтая о скором появлении своей книжки. Она вышла в свет («Архангельские лесобиржи») года через полтора после моего приезда в северный город лесопильного царства.
     Пильняк, получив от меня эту книжицу, открыткой поздравил с большим успехом, приглашал заходить к нему, когда появлюсь в Москве. Открытку я, конечно, показывал в редакции – не мог не похвастаться знакомством со знаменитым писателем. Секретарь газеты Кулагин сказал:
     – Мечется по заграницам – темы нет, а сильный талант публициста с философской окраской. Нельзя пускать его к нам. Беспощадно смотрит правде в глаза. Он бы не умолчал о нашем экспорте леса за бесценок, да ещё бы не утерпел упомянуть высланных, а то и познакомился с кем-нибудь из посёлка спецпереселенцев, а те на лесозаготовках мрут. Пореже рассказывай о встречах с Пильняком...
     – Да я бы его не знал, если бы мои рукописи не поручили ему посмотреть, – соврал я, – давно балуюсь литературой, потянуло к рабочей среде, а со стихами с детства носился, как дурень с писаной торбой. Бросил я их сочинять...
     Вслед за моей первой книжкой – года не прошло – в краевом издательстве вышла и вторая с заголовком «Маймакса» (маймаксанское русло перед впадением Двины в море, по берегу которого много лесопильных заводов). Это были очерки о заводчанах. Они скопились за время моей работы в газете.
     Одни в редакции похваливали меня, другие считали выскочкой.
     Вскоре я начал печататься во всесоюзной газете «Лесная промышленность», сперва – заметки, потом – статейки, а затем и пространные рассуждения о подготовке к продаже в Европу пиленого и круглого леса. Мне заказывали статьи о механизации лесозаготовок, о рубке сплошной и выборочной, о питомниках с тем, чтобы на эти темы высказались опытные специалисты, денег выслали на командировки. Я выполнил эти задания в заметный ущерб штатной работе. Редактор спросил, в какой же я газете, в конце концов, делами занят?
     Кончилось тем, что в «Лесной промышленности» взяли меня спецкором по Северному краю, а через небольшое время сбылась моя мечта – поселился я в Москве и принёс Пильняку первую треть повести о лесорубах и сплавщиках.
     – До четырёх нет меня, – он кинул взгляд на маленькую пишущую машинку, как будто она часы заменяла, – а ты пришёл в три. Вчера днём провожал в Ленинград Анну Ахматову, сегодня в девять появился Николай Никитин, тоже петербуржец, отбиваюсь от звонков. Приезжает Вячеслав Шишков, кстати, по жизни и по творчеству ваш сибиряк, советую прочитать его роман «Тайга». Ленинградцы не могут привыкнуть к тому, что я уже давно не председатель правления Всероссийского Союза писателей, не замечают или не хотят замечать, что на мне висит сто пудов клеветы, правда, отшучиваюсь – брань на вороту не виснет. – Он полистал мою рукопись, улыбнулся. – И у тебя названия глав – «Глазами Николая», «Глазами директора», «Глазами активиста». Ну, брат, околдовал я тебя. Неразбериха, в иных местах чёрт ногу сломит. Нельзя мне подражать. Я сам начинаю отходить от прежней лоскутности. Приглядывайся к толстовской, к бунинской стройности. Выправь по возможности. Приведи в божеский вид. Почерк заковыристый. Перепечатать бы – поберечь моё время, глаза близорукого.
     В следующий раз в пятом часу я принёс Борису Андреевичу перепечатанное на машинке, уже с меньшей «лоскутностью».
     Сверкали на нём заграничная куртка, яркий галстук. Он бесшумно ходил из комнаты в комнату, зато японка в тёмном халате с рисунками диковинных птиц медленно бродила – деревянные сандалии её постукивали. Пильняк позвал меня в столовую к шкафу показать свою последнюю книгу, а скорее всего, удивить стенами, на которых развешаны зубастые чудовища, вывезенные из Японии или Китая, клыкастые маски с бородами, похожими то на козлиные, то на короткие конские хвосты, цветастые тарелки, блюда, кривые кинжалы в ножнах, иероглифы, вышитые по шёлку, вроде знамён и плакатов. Подоконники занимали разрисованные вазы, чашки, мелкие изделия, в которых были заметны в кольца свернувшиеся змеи, женские головки, улитки.
     За окном неторопливый мужик подметал двор, вычёсывая граблями из высоких стеблей бумажки, другой мусор. Пильняк задержал взгляд на нём:
     – Это известный писатель Соколов-Микитов Иван Сергеевич. Мы с ним в Берлине познакомились в начале двадцатых. Охотник, природы певец, влюблён, как он говорит, в женственные смоленские леса, пашни, в светлые озёра. В разных странах матрос торгового флота, путешественник по морям и океанам. Как приедет ко мне, так берётся двор подметать. Во мне, говорит, маловато немецкой крови: беспорядок допускаю во дворе, а отчасти и в литературе.
     Соколов-Микитов снял староватые перчатки, подал мне руку с жестковатой ладонью рабочего, закурил трубочку с коротким мундштуком. Струйками потянулся ароматный дымок. У Ивана Сергеевича лысинка, усы коротко подстрижены, бородка-клинышек, морщины на лбу. По-моему, было гостю за сорок. Я упомянул капитана дальнего плавания Воронина и профессора Визе – встречался с ними на пристани в Архангельске. Соколов-Микитов, попыхивая трубкой, ответил:
     – Ходили вместе по Северному океану. Толкались бортами о льдины. Воронин родился где-то близко от Архангельска, редкого мужества капитан. А Визе – друг мой – исследователь Арктики, историк её, лишнего слова не скажет. Ещё в двенадцатом году участвовал в экспедиции Седова – пробивались к Северному полюсу. Побывал и я недалеко от полюса. Сманиваю Бориса Андреевича походить во льдах, а он – жалко расплескать время. Взял бы с собой машинку и в каюте стучал с утра до вечера, там бы не расплескал и минуты.
     Экипаж «Персея». Б. Пильняк - третий слева в верхнем ряду
     Соколов-Микитов и я выкатили из гаража «фордик», недавно привезённый Пильняком из Америки, Пильняк замешкался в доме, Соколов-Микитов обтёр тряпкой кузов машины, прибил хлябающую доску на дверях гаража.
     Борис Андреевич сел за руль, рядом – японка, а в удобном салоне с мягкими сиденьями, огороженном от шофёра толстым стеклом, уместились мы с Иваном Сергеевичем.
     – Японку повёз Борис в её посольство, – сказал мой сосед. – Какой-то деятель она. Не знаю, как они понимают друг друга. Он немецкий знает нетвёрдо, а она – английский. А мы тут запросто побеседуем. Матросом по заграницам возил я лес в разные страны. Приходилось выгружать с парохода и архангельские доски. Познакомился с вашими книжицами. Дело! Начали вы, журналист, рановато и легко, признак, извините, плохой, в таких случаях после побед бывают остановки, хотя судьба по-разному складывается.
     Автомобилей в Москве заметно прибавлялось, но «фордик» Пильняка был невидалью для прохожих.
     – Небось, машины и там дороговаты? – спросил я.
     – Борис взял подержанную. Новенькая не по карману. Перевоз дорог.
     Мы заговорили о писательских делах. Работает оргкомитет для подготовки и проведения съезда советских писателей во главе с Горьким. Алексей Максимович собрал в комитет мастеров. Вздохнули облегчённо те, которых называют попутчиками. Приутихли авербаховские пройдохи Вардин, Лелевич, Родов. Борису Андреевичу стало не так тяжко.
     Я сказал, что партия своим постановлением ликвидировала ассоциацию пролетарских писателей. Иван Сергеевич в ответ усмехнулся, дескать, одно дело постановление, принятое, как он полагает, по настоянию Горького, а другое – жизнь. Пролетарские не сдаются, пишут, спорят, втихомолку Авербаха называют генеральным, а Сталин будто бы головой качает: два генеральных – много...
     – Потеха, – Иван Сергеевич склонил ко мне голову, – в их печати отмечалось услужливо: генеральный Авербах отбыл в отпуск, прибыл из отпуска, дал указания. А он ничего не написал ещё, а наш брат мается за своим столом. Друг Авербаха Фадеев в своей речи крикнул: «Долой Шиллера!» Браковать таких-то и таких-то наших классиков. Пролетарские выдвиженцы мешали и мешают работать Алексею Толстому, Пильняку, одёргивают Шишкова, лучших поэтов. Хулиганят. Подальше держитесь от этой братии.
     С Иваном Сергеевичем на Пушкинской площади мы расстались.
     
     
     
     Виктор ПАНОВ
     



Публикацию подготовила А.В. ПАНОВА




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования