Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №07. 15.02.2008

ДОВЕРЧИВЫЙ ЁРНИК

     Виктор Астафьев. Красноярск, 1984г.
     Его доверчивость обескураживала. На встречах с читателями, получив из зала очередную записку, никогда не просматривал заранее, не прятал неудобную в карман – сразу читал вслух и отвечал без оглядки. Такую мог написать если не идиот, то провокатор: «Как вы относитесь к коммунистической партии?»
     Было это в Новосибирске, куда Астафьев приехал на семинар молодых писателей. В последний день организаторы не преминули воспользоваться случаем – устроили известному прозаику вечер для большой аудитории. Зал набился битком.
     – Ну, как я к нашей партии могу относиться? – простодушно развёл руками Астафьев. – Плохо отношусь. У меня с ней разногласия по многим вопросам...
     И высказался от души.
     Шёл последний год брежневского правления, страна пребывала в пофигистской апатии, и на своих кухнях редко кто не шерстил власть в хвост и в гриву, однако во дворе языки всё-таки не распускали. А тут знаменитый писатель, недавний лауреат Государственной премии...
     Когда вышла газета с Указом, автору «Царь-рыбы» резво позвонили из обкома – поздравили земляка с высоким признанием заслуг: отныне он включён в список номенклатуры – может получать продовольственный паёк и льготные скидки, пользовать казённый автотранспорт. Вожделенные для госчиновников коврижки подразумевали если не их отработку, то хотя бы лояльность. Отступников наверху не прощали. И когда за несколько месяцев до смерти Астафьев попросил у местных царьков прибавку к пенсии, на лекарства, они (ау, сколько в нынешних коридорах власти прежних обкомовских выкормышей?) старому писателю отказали. К такому отношению Виктор Петрович мог бы привыкнуть.
     По возвращении из Новосибирска, Астафьева в аэропорту обкомовская машина уже не встречала. Прилетев в Красноярск на следующий день, я застал Виктора Петровича в пугающе возбуждённом состоянии: мгновенная реакция властей сильно встревожила – на выходе новая книга, не отразилось бы. Только что ему привезли несколько пачек сборника «Затеси» – с огромными цензурными купюрами, со скрипом вышел. И всё же – праздник: автор щедро дарил надписанную книжку каждому пришедшему, нашим общим московским знакомым передал с оказией полтора десятка экземпляров (для красноярского издательства стотысячный тираж огромен, а до столицы книжка почти не дойдёт).
     Академгородок – дальний микрорайон на отшибе Красноярска, дом писателя – крайний в городке, в сотне метров от Енисея – пятиэтажная блочная коробка без лифта. Последний этаж, обычная тесная квартира с типовой планировкой. За окном – унылый зимний пейзаж: серая ледяная река, заснеженная даль (в хорошую погоду, уверял Астафьев, видно его родную деревню Овсянку).
     Уйма народу, буйное застолье, мат столбом и дым коромыслом – жена Марья Семёновна на неделю уехала к дочери в Вологду, покой писателя охранять некому. Кроме хозяина, других литераторов (заезжий журналист не в счёт) за столом не было: страшный однорукий инвалид (в детстве удумал разобрать гранату), два хмурых рыбака, охотовед с Алтая, несколько бородатых соседей-итеэровцев. Все бурно выражали своё отношение к устроенной обкомом обструкции. Пафос незамысловат: плюнь, Петрович, без их пайков проживёшь, мы тебя голодным не оставим. Доказательство уже было явлено – в углу комнаты, накрытое влажной марлей ведро красной икры, а на балконе, полутораметровым заиндевелым бревном, та самая «царь-рыба»...
     Сам Астафьев говорил мало, и то будто лишь для того, чтобы направить разговор в иное русло. Крепких слов почти не употреблял, только когда взялся читать вслух самиздатский сборник матерных частушек («Это мне друг Коля Старшинов, поэт московский, прислал – много лет собирает»). Читал с выражением, иногда смеясь заранее, особенно удачные – перечитывал, смакуя в отдельности каждую строку: крепко сколочено! И вдруг, без перехода, отложив самодельную тетрадку, сказал: «Я вам лучше другие стихи почитаю». И продекламировал – по памяти – сонет Петрарки, вконец добив гостей: «Ну, Петрович, ты даёшь!..»
     Так продолжалось двое суток: кто-то уходил, появлялись другие (без звонка – телефон, кажется, вовсе был выключен). Когда Виктор Петрович уставал – шёл в свой кабинет, спал несколько часов, потом так же неожиданно возникал, садился во главе стола, и всё начиналось сызнова. Я с ужасом понимал, что командировочное задание – сделать с Астафьевым интервью – горит синим пламенем. Он успокаивал: да успеем, поговорим, только лучше бы без диктофона.Студия графики Plasmer Engineer. иллюстрация к книге Виктора Астафьева “Царь-рыба”
     Несколько раз уединялись в кабинете, но работать всё равно не получалось. На столе у Виктора Петровича лежали несколько АРДИСовских книг Набокова («Это мне артисты из Москвы привезли, просвещают. Мощный писатель, а у нас его никто не знает. Только про «Лолиту» и слышали, что там старый мужик с молоденькой сикухой милуется»). И сетовал на слепоту: «Долго читать не могу – один глаз совсем не видит, а другой устаёт быстро».
     У себя в Красноярске оторванности от столичной жизни-суеты, в которой вовсе и не нуждался, Астафьев не испытывал. На стене висел зарубежный киноплакат запрещённого у нас тогда фильма Элема Климова «Агония» – его любимый актёр Петренко недавно приезжал. И о гостившей незадолго до того Мордюковой говорил много и хорошо – потому что своя, без всяких интеллигентских штучек – настоящая баба: и водки стакан опрокинет, и русскую песню споёт. Определения «баба» и «мужик» в устах Астафьева имели превосходную степень: Ульянов – свой мужик, а вот Табаков – хитрожопый, совсем не так прост, каким хочет казаться.
     На третий день, когда и у тебя, молодого, голова шла кругом, Астафьев наконец-то шумную компанию спровадил. Распахнув, несмотря на мороз, все окна, отправились прогуляться по городку. Вышли на берег Енисея, постояли с разговором, пока не прогнал колючий злой ветер. Подняв воротник дублёнки, Виктор Петрович предложил:
     – Давай к Зорьке Яхнину на чаёк заглянем, он рядом живёт. Погреемся. Только вот что, ты при нём евреев не ругай, ладно?
     – Вы слышали, чтобы я их ругал?
     – А ты что, хорошо к ним относишься?
     Сказал, что у меня в записной книжке таковых – фифти-фифти, и на кого могу положиться – это ещё посмотреть. Тут же напомнил Астафьеву двух «военных» писателей, которых он хорошо знал: и кто из них лучше, как человек?
     – Сравнил тоже! – фыркнул Виктор Петрович. – Гриша святой, а Юрка порядочная сволочь, даже Гришу в своё время продал за здорово живёшь, глазом не моргнул.
     – А у кого из них анкета на «пятый пункт» хромает?
     Астафьев обезоруживающе отмахнулся:
     – Гриша Бакланов такой хороший, что даже... не еврей.
     С таким же простодушием Астафьев ответил и на письмо Натана Эйдельмана – попался, как пацан на яблоках, никак не связав автора с известным историком-романистом (книг которого тогда и не читал, кажется), а тот не преминул их переписку обнародовать, и сумбурная эта пикировка в середине восьмидесятых многочисленными копиями ходила по рукам, не делая чести обоим.
     В своём восприятии истории и литературы Астафьев был сродни Виктору Шкловскому: у обоих образный ряд преобладал над фактологическим. Когда я печатал интервью со Шкловским, отдел проверки на три дня выпал в осадок, отыскивая цитату у Достоевского, который-де написал, что стоя на эшафоте, думал о Дон Кихоте. И с Виктором Петровичем намучился: прислал он в редакцию предисловие к однотомнику скромного писателя конца XIX века, о котором сочинил, что за его гробом шли все выдающиеся классики: Чехов, Некрасов, Достоевский, Толстой... То есть образно они, может быть, и шли бы, только до того печального дня физически дожил один обитатель Ясной Поляны, но в его обширной библиотеке ни одной книжки сибирского автора не замечено. Во избежание неприятностей, в моей редакции сей пассаж из астафьевского текста тихо изъяли. А вот в провинциальном книжном издательстве, где каждое слово Астафьева благоговейно принимали на веру, предисловие вышло без купюр, пришлось бедным коллегам отбиваться от вопросов дотошных читателей, которым они под копирку отвечали, что в той панихиде участвовали дети упомянутых классиков. Астафьев реагировал бурно: «Мало ли, что писатель в запале сочинит! А вы, в редакциях, за что деньги получаете? Проверяйте, правьте... Откуда, ядрёна мать, у чахоточника Некрасова дети взялись? А мне теперь краснеть!..»
     На Астафьева часто обижались. Когда вышел рассказ «Ловля пескарей в Грузии», грузины восприняли его как кровное оскорбление. Следуя их логике, русский читатель за астафьевскую повесть «Печальный детектив» вообще должен был подать на писателя в суд – такой жесткой правды об одичании советской России редко кто говорил нам в лицо. Но Астафьев умел быть столь целомудренным, что никакая брань на вороту не висла. Его художественную эстетику в конце прошлого века старательно делали эталонной – по астафьевскому счёту, скажем, нашумевшие книги Сорокина – вне Литературы. При этом сам Астафьев умел ценить чужое – не очень жалуя фантастику и юмор, первым поддержал молодого красноярского писателя Михаила Успенского, хотя его ироничную прозу воспринимал с трудом. После книги «Прокляты и забыты» на Астафьева обиделись фронтовики. Я тогда работал в перестроечном «Огоньке», и первое, что сказал Виктор Петрович при очередной встрече:
     – Здорово достаётся вам за очернительство? Тяжело это выдерживать, я на своей шкуре испытал, знаю.
     И просил передать привет Коротичу, что вполне могло показаться ренегатством: многим тогда Астафьев виделся человеком «по другую сторону баррикад».
     Вопрос «с кем вы?» в то время был далеко не праздным – писатели-«заединщики» очень надеялись если не сделать Астафьева своим знаменем, то хотя бы видеть его в своих воинственных рядах. И ты всякий раз со страхом – неужели? – смотрел, как Астафьев выступал в компании с беловыми-прохановыми-куняевыми. А Виктор Петрович и тут умудрялся стоять особняком – не опускался до мрачной перебранки, отделывался шуткой:
     – Меня вот спрашивают: как жить дальше? Да если бы я знал ответ на этот вопрос, так с утра до ночи сидел бы и писал о том страницу за страницей, а на все свои гонорары нанял бы вертолёт, и жена моя Марья свет Семёновна летала бы на нём и, как листовки революционные, эти страницы по стране разбрасывала...
     В последние годы Астафьев всё чаще укрывался в Овсянке – только там ему жилось-работалось спокойно. И, как Толстой в Ясную Поляну, притягивал в свою деревеньку на Енисее многих, вплоть до первого президента России: факт, что Ельцину этот визит организовали его пиарщики, вполне знаменателен.
     В Овсянке Астафьев и упокоился в конце осени 2001 года – на берегу реки, которую славил всю свою жизнь.

Георгий ЕЛИН




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования