Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №12. 21.03.2008

АБСУРДНЫЙ АРГУМЕНТ

     Творческая кухня
     
     Мои первые рассказы написаны по ночам на кухне, под бульканье оцинкованного бака с детскими пелёнками. Днём требовалось то служить в армии, то работать в аптеке, ночью – кипятить бак. Писать никто не заставлял, но это было самое интересное. И читать, конечно. Словари, учебники, сборники литературной критики расползались из переполненного шкафа по всем углам. Дети сооружали из них египетские пирамиды.
     Я засыпал, словно по щелчку выключателя, роняя голову на старую пишущую машинку со снятым кожухом. На лбу оставались отпечатки литер.
     После того как младшая дочка освоила горшок, а бак отправился в чулан, мне долго не хватало прачечных запахов и звуков. Ставил на конфорку чайник, чтобы кипел.
     
     
     Евгений НЕКРАСОВ
     Этот снимок в «шукшинской» кепке сопровождал несколько моих публикаций в разных журналах. Сделал его фотокор «ЛР» Семён Фурман, вскоре уехавший в Америку. Кто-то мне рассказывал, что Сёмка открыл в Бруклине фотоателье, и на витрине у него все известные писатели России.
     1987 год.

     
     
     
     Правило успеха
     
     Не помню, как впервые вошёл в редакцию «Литературной России», как знакомился – всё сгорело в адреналине. Осознал себя в прокуренном кабинете, за чужим письменным столом с пишущей машинкой. Дверь и окна под обзором, машинка – германская «Олимпия», – тяжела и надёжна, как бронеколпак дота. Хоть гранаты кидай, мне только пригнуться. Похоже, на эту тактически выгодную позицию меня забросили армейские рефлексы.
     Вероятных противников было двое. Круглолицый, с добрыми ореховыми глазами сицилийского мафиози, и кудряш, бойкий, как скелетик на нитке за ветровым стеклом. Присев на край стола, он болтал ногой. Это показалось мне добрым знаком.
     – Мы прочитали ваши рассказы, – начал Мафиози.
     – Полное говно! – выстрелил мне в самое сердце Кудряш. При знакомстве я запомнил, что он тут главный, а имена пролетели мимо ушей.
     – Зато без грамматических ошибок! – возразил Мафиози.
     Я пригнулся за машинкой и моргал поверх трофейного железа. При чём тут ошибки? Утешает?
     – Ну, разве что без ошибок… – смягчился Кудряш и потянул из папки с моими рассказами биографическую справку. – «Работал грузчиком, токарем… Служил в армии»… Ты смотри, у парня писательская биография! Может, дадим ему шанс?
     Мафиози подвесил мхатовскую паузу. Я умер за фашистской машинкой.
     – Проверим, – наконец согласился Мафиози. И отодвинул мою рукопись. – Бытовуха! Ну что это: мать-одиночка живёт со стариком….
     – В каком смысле живёт? – заинтересовался Кудряш. Я понял, что этот гад обозвал мои рассказы, не читая!
     – Неважно! – Мафиози смотрел на меня. – Вы работали токарем. Вот и напишите рассказ о токарях!
     – Зачем? – пискнул я.
     – Нужен аргумент, – веско пояснил Мафиози. – Спросят на редколлегии: «Почему наш писательский еженедельник должен публиковать какого-то Некрасова? Он что, гений? Русская литература много потеряет без его литой прозы?».
     Я потупился.
     – А мы им скажем: «У нас давно не было добротного рассказа на производственную тему!», – торжествующе закончил Мафиози и оглянулся на шефа.
     Кудряш витал в иных областях:
     – А всё-таки, в каком смысле они жили?!
     Сотрудники и авторы «Лит.России» тех лет, конечно, уже узнали редактора отдела русской литературы Юру Гусинского и Жору Елина с его не дающим осечек «правилом абсурдного аргумента». В Жориной формулировке оно звучало так: «Для того чтобы отстоять уязвимый или проблемный материал, требовался железобетонный аргумент, и чем абсурднее он был, тем вернее работал».
     
     
     
     
     Литроссиянин Гена Калашников (здесь он уже корреспондент «Литературки»). Дни Русской литературы в Карачаево-Черкесии. Целый автобус писателей туда поехал во главе с Юрием Бондаревым.
     Тесен наш мир. В конце 90-х мы с женой, социологом, написали по заказу издательства «ЭКСМО» детектив, который считали новаторским (много социологии туда напихали). Редактировал его Гена.

     
     
     
     На корове
     
     Уверен, что Жора, предлагая мне написать о токарях, не только создавал железобетонный аргумент, но и устраивал экзамен: насколько я способен прогнуться ради публикации.
     В литературе и кино тех лет рабочие отказывались от незаслуженных премий, легко покидали Москву ради таёжных строек или жертвовали выходными, чтобы отремонтировать портовой буксир. Перебирая сюжеты для рассказа, я с ужасом ощутил себя гнилым антисоветчиком. В моей жизни рабочие тупели на конвейере, допивались до белой горячки, и даже лучшие воровали с завода в полной гармонии с собой, как младенец пачкает пелёнки.
     Наконец, я нашёл сюжет, не посягающий на общественный строй: написал, как мальчишка-ученик сделал нож и что из этого получилось. Ножи у нас в цехе делали все, да и как не сделать, когда под руками целое машиностроительное производство… Так что прогнулся я по-джентльменски, не соврав в пределах тех рамок, которые поставил мой внутренний цензор.
     Как и предсказывал Жора, с ярлычком «производственная тема» мой рассказ был принят и напечатан. Вроде нечего стыдиться – говорю же, я не соврал, – но, как в анекдоте, осадок остался. Производственная тема в советской литературе открывалась блистательной прозой. (Десятки лет помню: «Будильник затарахтел, как жестянка с монпансье» и ещё множество сравнений и образов из катаевского «Время, вперёд!») Но к середине восьмидесятых идеологи превратили её в священную корову, а халтурщики высосали досуха.
     Вот на этой истощенной коровёнке я и въехал «в писатели».
     
     
     Главный фармацевт отдела русской литературы
     
     Похоже, я забавлял Жору. Не раз он провоцировал испытательные ситуации, уходил в сторону и поглядывал на меня с весёлым любопытством папы Карло: надо же, выкрутился, деревянный, надо ему что-нибудь покруче завернуть! И заворачивал:
     – А давайте попробуем Чучундрика на литконсультанта!
     Для меня это прозвучало, как предложение покомандовать фронтом.
     – А подписываться он будет «главный фармацевт отдела русской литературы»? – поинтересовался Гусинский.
     Я сообразил, что всё между ними уже обговорено, и нагло уточнил:
     – Не просто фармацевт, а провизор, то есть фармацевт высшей квалификации.
     – Я прочёл десяток его рассказов и не нашёл ни одной ошибки, – напомнил Жора. – Что ещё нужно, чтобы отвечать на самотёк?
     Насколько помню, ещё один шар в мою пользу вбросил заглянувший в кабинет Павел Исаакович Павловский.
     – Пал Исакыч, берём? – спросил его Жора.
     – Этого? Берём! – прохрипел Паша.
     – Под твою ответственность, – резюмировал Гусинский.
     И меня взяли под ответственность, которую надо было ещё поискать у Жорки.
     
     
     Комбат Павловский
     
     В войну он командовал батареей РГК, «иконостас» имел генеральский. По армейской привычке я вскакивал при его появлении, реагируя на орденские колодки, заползавшие с груди на живот. Старику нравилось.
     Паша был незаменим, когда требовалось необидно вернуть рукопись ветерану. Цены бы не было их воспоминаниям, если бы писали откровенно и просто, как сейчас на сайте «Я помню». Но тогда писали «как положено»: цитата из Жукова, цитата из «Истории Великой Отечественной войны», трескучие словеса: «в годы лихолетья», «вооружённые до зубов немецко-фашистские захватчики». Каждая фраза тысячи раз одобрена и опубликована, но это чужие фразы. Печатать невозможно. Я отвечал авторам, что наш писательский еженедельник публикует художественную прозу, и советовал обратиться в журнал «Советский воин». Для авторитетности заделывал под рецензией подпись Павловского.
     – Что, правда говно? – спрашивал добрейший Павел Исаакович. – А если вычеркнуть лишнее?
     – Тогда ничего не останется, – заверял я. – Да вы сами посмотрите!
     – Зачем? Я тебе верю, – вздыхал Павловский и ставил подпись.
     Однажды он бочком проскользнул ко мне и закрыл дверь телом, как будто её собрались выбивать с той стороны:
     – Такого-то автора знаешь?
     – Ещё бы! – говорю. – Мы с вами три раза возвращали ему рукопись. Он её доводит до уровня нашего писательского еженедельника.
     – Пришёл скандалить… Хоть про что у него?
     – Ни про что. Слова, сюжета нет… У него пулемет Дегтярёва неправильно назван, – вспомнил я. – РПД – уже послевоенный, а в войну был ДП.
     – Что, правда? – изумился Павловский.
     – Ну, если совсем точно, РПД принят на вооружение в 1944-м, а на производство поставлен в последние месяцы войны. Если и воевал, то совсем недолго и в небольшом количестве. Он же под промежуточный патрон, как у «Калашникова», а на фронты не поставляли таких патронов.
     Фронтовик молчал, пытаясь запомнить.
     Вскоре за дверью громыхал его прокуренный бас:
     – Ты перед кем права качаешь?! Крыса тыловая, пулемёта не видел!!!
     
     
     
     С главным редактором «Октября» Анатолием Ананьевым я сделал несколько интервью для «Литературной России». Потом он выпустил их отдельной книжкой. С подзаголовком «ответы на вопросы журналистов»… В 1993 году Анатолий Андреевич пригласил меня в «Октябрь», но продержался я меньше года. Не сработались.
     
     
     
     
     Упругая грудь резала гладь
     
     Со стороны работа литконсультанта выглядела синекурой: почитал рассказик, настучал на машинке ответ, и получай полтинник. За месяц настучишь вторую зарплату. Беда, что в самотёке девяносто пять из сотни рассказов безнадёжны, как вид на заброшенную свиноферму. Судьба их становилась ясной после первого абзаца; дальнейшее чтение было актом бессмысленного мазохизма. И консультант, заправив бланк в машинку, выносил почти медицинский диагноз: «…язык вялый, сюжет рыхлый…».
     На этом он и горел.
     Переписку контролировала Надежда Ильинична Панфёрова, немолодая вдова ещё РАППовского классика, обладавшая девичьими ножками и прокурорским характером. Жалобы графоманов она безжалостно зачитывала на редколлегии, будь они хоть отправлены из больницы Кащенко: «Ваши сотрудники не читают посылаемых произведений художественной литературы. Я склеил страницы 18 и 19 своей рукописи и в том же виде получил её обратно».
     Ещё чаще отвергнутый автор получал на два-три рассказа одинаковые отписки и возвращал их в редакцию с ехидным комментарием. Надежда Ильинична зачитывала, и от услуг литконсультанта отказывались.
     Как фармацевт высшей квалификации я понимал, что при малейшей осечке вылечу на улицу, и прощай, сказка. Только редакция удерживала меня в литературном мире. За её пределами у меня не было ни однокашников, ни близких друзей; в активе – один опубликованный рассказ. Идти не к кому и не с чем.
     Бельевой бак ещё не отбулькал на кухне. Я гнулся над чужими рукописями. «Упругая грудь резала гладь, вспученную после покачивания незагорелого бедра», – описание плывущей девушки из девяностостраничного опуса «Жизнь как она есть». Он настигал меня регулярно, как ночной кошмар. «Тов. Некрасов, я исправил ваши замечания. Кандидат технических наук (следовало неизвестное мне имя) с вами согласен. Писать следовало: «Упругая грудь резала гладь, КОТОРУЮ вспучивало после покачивания незагорелого бедра».
     В литконсультантах я продержался полтора года. Рекорд для закрытых помещений.
     
     
     Хитрый Дёма
     
     Поэзией в нашем отделе занимался Диомид Костюрин – Дёма, зять секретаря Союза писателей.
     Дёму считали хитрым. Имея такого тестя, он печатался без проблем (это всеобщее мнение, а как на самом деле, не знаю). За глаза его называли Динамитом Кастрюлиным и не то что не любили, но держали дистанцию.
     Дёма написал несколько песенок для Аллы Пугачёвой: «И стою я утром ранним над весёлою волной. У меня есть три желанья, нету рыбки золотой». Припев: «Чики-па-пу па-па, чики-па-пу-па». Не знаю, Дёма его придумал или певица – потому что слова не вполне ложились на музыку. Дёма говорил, что интриганы разрушили их с Пугачёвой плодотворное сотрудничество.
     Однажды он выбросился из окна. С восьмого, кажется, этажа. У него был кризис середины жизни.
     Дёма уже лежал в психиатричке с попыткой суицида.
     Когда выписался, тесть и жена уехали на курорт, а его оставили.
     Одинокая литконсультант Валя потом рассказывала, что Дёма ей звонил, может быть, за час или полчаса до самоубийства, звал к себе.
     Валя давала так же просто, как угощала чаем. Но именно в тот момент ей приспичило утвердиться в статусе честной девушки. Она ответила: ты, Дёма, хитрый, только проводил жену, и сразу по бабам…
     Незадолго до смерти у Дёмы вышла книжка. В издательстве она пролежала года три (норма по тем неторопливым временам) и успела ему разонравиться.
     – Одно стихотворение из всего сборника и осталось, – вздыхал Дёма и читал плохо, как все поэты, подвывая и акцентируя размер, а не смысл:


     Было холодно так поутру,
     Что, ступив на охрипшие сходни,
     Я представил, что завтра умру,
     И подумал, что делать сегодня.
     И придумал: долги раздавать,
     Торопиться, пока ещё в силе.
     Ничего не взяла только мать.
     Остальные проценты просили.

     
     
     За что?
     
     Когда в отделе открылась вакансия на штатную должность, Жора заявил главному редактору:
     – Мы хотим взять Некрасова, потому что он фармацевт, и всё у него как в аптеке: рукописи по папочкам, папочки по полочкам.
     Опять мою судьбу решил абсурдный аргумент. И Жора.
     В сентябре 1986 года моя трудовая книжка украсилась двумя записями коллекционной редкости:
     Аптека № 118.
     14.09.1986. Освобождён от занимаемой должности согласно пункту 5 статьи 29 КЗОТ РСФСР, в порядке перевода в распоряжение редакции еженедельника «Литературная Россия».
     Редакция еженедельника «Литературная Россия».
     16.09.1986. Зачислен в порядке перевода на должность старшего корреспондента отдела русской литературы.
     За что меня взяли на самом деле, ведь не за умение же раскладывать рукописи по папочкам?
     Видимо, я понадобился таким, каким был: без грамматических ошибок, без связей, без понимания тех далёких от служения литературе механизмов, которые приводили к окошку кассы за гонораром.
     
     
     Неписаные правила
     
     Помню Жоркин скептический взгляд из-за плеча одного деятеля из «Юности», который принёс мне рукопись и сразу попросил мою. Мол, чего время терять: пока ты читаешь мой рассказ, я прочту твой. Договоримся.
     Я и не сообразил, что мне предлагают «перекрёстное опыление». Прочитал и честно сказал: рассказ не наш – сюжет есть, а язык бедноват для литературного издания. В ответ на стол полетела моя рукопись…
     В каждой профессиональной среде свои неписаные правила. Я был настолько чужой, что без колебаний принял бы любые, решив, что так и надо. Мигни мне Жора, и я бы взял тот рассказ, и пристроил свой, и пошёл по дорожке тех деловаров, что паслись в каждой редакции. Но Жора их за людей не держал, а я смотрел его глазами.
     Время от времени в отделе появлялись «народные мстители». Пишет человек – друзья хвалят; у полубогемных тусовщиков так вообще нет оценки ниже, чем «старик, ты гений!». Начинает рассылать свои опыты по редакциям, а ему всюду отлуп. И однажды он решает посмотреть в глаза этим гадам. Врывается – хоть сигареты прикуривай:
     – Окопались?! Пишете всякую хрень и печатаете друг друга, а человеку с улицы хода не даёте! Вы хоть раз напечатали какого-нибудь работягу?!
     Среди наших авторов, кстати, был уникум – токарь из Коврова. Мы переписывали его слабые рассказы, а он писал всё небрежнее: думал так и проехать по жизни на имидже человека от станка.
     Но у Жорки есть пример под боком. С невозмутимым лицом он показывает на меня.
     – Сынки писательские, жизни не знаете! – витийствует «народный мститель».
     Жорка уже смеётся. Изумлённый мститель замолкает. Рука тянется проверить, может, ширинка расстёгнута.
     – Что?
     – Вот работяга, которого мы напечатали, – разъясняет Жорка. – Он, правда, уже выучился на провизора.
     Мститель окончательно сбит с толку:
     – А почему он здесь сидит?
     – Так получилось, – говорю. – Зашёл с улицы и стался. Мне понравилось.
     Мне так понравилось, что я себя не жалел, в этом всё дело. Когда, разменяв четвертый десяток, пошёл учиться на Высшие литературные курсы, узнал мало нового: всё было пройдено по ночам на кухне с кипящим баком.
     
     А с Жорой мы так и не смогли подружиться – слишком были разные. У него за плечами Литинститут, в столе запрещённый Андрей Платонов, в будущем «Огонёк» Коротича. У меня любимая со школьных лет военная проза, медицинский, армия, короткое упоение тем же «Огоньком» и разочарование слёзное, когда понял, что нам опять не говорят правду, а подменяют советские мифы антисоветскими.
     Когда он уходил из «Литературной России», я сказал, что старался быть полезным, но никогда не смогу сделать для него столько, сколько сделал для меня он.
     – А мне и не надо, Чучундрик, – ответил Жорка. – Отдашь другим.
     
     
     Евгений НЕКРАСОВ
     
     Евгений Некрасов работал в «Литературной России» с 1985 года внештатным литконсультантом, с 1986 по 1990 год – старшим корреспондентом отдела русской литературы.
     Писатель, журналист, сценарист телесериалов. Член СП Москвы с 1993 года. Автор 24 книг для взрослых и подростков. Лауреат литературных и журналистских премий, финалист детской национальной литературной премии 2006 года по номинации «детектив».
     Возглавлял культурологический еженедельник «Вечерний клуб», сейчас работает дома.




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования