Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №14. 04.04.2008

ПЛЯСКИ С ВЕНИЧКОЙ

     Евгений НЕКРАСОВ
     Сенсацию принесла Наталья Троепольская. Сейчас она в образе рафинированной жительницы Рублёвки ведёт гламурную телепередачу. А двадцать лет назад чёрной курносой кометой летала по редакции «Литературной России», и новости неслись впереди неё взрывной волной.
     – Ты знаешь, что Веничку не принимают в Союз писателей, и он умирает от голода?! – шарахнула она, встретив меня в коридоре.
     – Ерофеев?! – охнул я.
     Стояло лето 1989 года, разгар перестройки. Запрещённая повесть «Москва – Петушки» недавно появилась в журнале с загадочным названием «Трезвость и культура» (какая связь?). По нашей редакции гуляли ксерокопии с полным текстом, без трезвых и культурных отточий вместо мата.
     – Хочешь разобраться? – провокаторским тоном предложила Троепольская.
     У меня уже тикало: интервью с Ерофеевым, звонок секретарю Союза, отвечающему за приём… Троепольская и Веничкин адрес дала: Флотская, 17, квартира 78. Всё добыла, оставалось написать. За что мне такой подарок?!
     Бросился согласовывать материал к редактору отдела поэту Юре Гусинскому. Он и разъяснил очевидное:
     – У нас еженедельник Союза писателей. Если Союз не хочет его принимать, мы что же, сами себя высечем?
     – Не себя, а секретарей. Высечем и пригвоздим! – пообещал я в перестроечном пылу. – Каленым железом к позорному столбу!
     – Высечь и к столбу… В этом что-то есть, – оценил бытовой похабник Юра. – Я ей скажу.
     – Кому?
     – Секретарю. Ире Стрелковой!
     (Он и в глаза её так называл. Разменявшей седьмой десяток Ире, похоже, нравилась фамильярность моложавого поэта, не достигшего ещё пятидесяти.)
     

***


     
     Договаривался о визите с Галиной, женой Ерофеева. Она тянула, мялась и вдруг спросила, известно ли мне, что у Венедикта Васильевича удалена гортаноглотка. Я заверил, что постараюсь его не утомлять. В трубке вздох и долгое молчание. Наконец, громко:
     – В два! И не опаздывайте!
     (Её категоричность получит объяснение уже дома у Ерофеева. Писатель, недавно перенесший вторую операцию, потихоньку глушил себя коньяком. В два он выглядел бодрым, с удовольствием играл роль хлебосольного хозяина, но уже в четвёртом часу начиналось торможение).
     По дороге на Флотскую – будто знак свыше: наткнулся на сборник «Зеркала» с ерофеевским эссе «Василий Розанов глазами эксцентрика», которого не было даже в «Книжной лавке писателей». Ещё одна удача – я не успел потратить карманный рубль (обычная тогда сумма на ежедневные мужские расходы). Как раз хватило на книжку.
     Жара стояла убойная – июль, – автобус чадил и прихрамывал, раскалённый воздух дрожал над Флотской улицей.
     Помню серые дома и пыльную зелень, пропасть двора под балконом, с которого через несколько лет выбросится оставшаяся вдовой Галина.
     Трогательно, под локоть, она привела Веничку в белой рубашке, с белой головой и небесными глазами, похожего на больного котёнка. Передо мной поставила ломоть арбуза из холодильника, перед ним напёрсток коньяку. И стала чего-то ждать. Я поискал глазами нож, не нашёл и откусил от ломтя. А Веничка в соответствии с литературным образом немедленно выпил.
     Обстановка сразу разрядилась. До меня дошло, что в доме ракового больного сталкивались с неконтролируемой человеческой брезгливостью. Они ждали, стану я есть их арбуз или нет.
     «Зеркала» писатель конфисковал: у него этой книжки ещё не было.
     Он разговаривал металлическим голосом робота, поднося к горлу жужжащую машинку, заменявшую убитые раком голосовые связки. Под марлечкой на шее сипела и булькала трахеотомическая трубка. Губы немо шевелились, и в жужжание машинки вплетались вибрирующие звуки, как у шаманского комуза.
     Повертел в руках мой диктофон – старомодное и ненадёжное детище зеленоградской фирмы – и проехался насчёт большевистской электроники.
     Долго (с его жужжалкой всё было долго) говорил, что до операции ему присвоили первую группу инвалидности, а теперь – только вторую. С возможностью работать по специальности «переводчик».
     – Буду водить по Москве иностранные экскурсии, – дребезжал Веничка.
     К размерам своей пенсии он возвращался несколько раз, безбожно привирая. То у него получалось тридцать два рубля десять копеек, то двадцать семь сорок две – всякий раз некругло, для достоверности. Жена поправляла. На самом деле пенсия была побольше – обычная для тех лет, моя бабка не получала столько за мужа-офицера (приводить цифру по памяти не хочу, пусть желающие раскапывают в документах собеса).
     Я спросил о гонорарах от западных издателей, Ерофеев только выматерился.
     – Нам не платят, – просто объяснила Галина.
     – А какое издательство? Название скажите.
     – Издательство… Делоне! – углом рта усмехнулся Ерофеев, ухитрившись вложить сарказм в жужжание машинки.
     Он говорил об уже покойном тогда друге, диссиденте Вадиме Делоне, которому поручил свои дела с зарубежными издателями. Что там получилось, я узнал только сейчас, когда готовил этот материал.1
     Заговорили о Союзе писателей, и сенсация начала рассыпаться. Ерофееву никто не отказывал в приёме. Он даже не подавал заявление.
     – Они лелеют мой образ подзаборника, – прожужжал Веничка.2
     – Союз писателей?
     – Нет, знакомые, – подсказала Галина.
     – Кто именно?
     Ерофеев неохотно назвал несколько фамилий, из них я знал только Андрея Битова.
     – А вы хотите вступить? – спросил я.
     Ответила жена. Она хотела сто рублей, которые с недавних пор стали доплачивать к пенсии членам Союза. Я сообразил, кто вбросил информацию Троепольской, но оставил догадки при себе.
     Ерофеев сидел с застывшей улыбкой, глядя на свою книжку. Всё это время он не выпускал её из рук.
     Разговор продолжался при нём, но уже без его участия. Я выключил диктофон, вызывая Галину на откровенность. Говорил, что мне нужен информационный повод. Если сейчас напишу: «Ерофеева не принимают в Союз», скажут: «Он сам не хочет!». Причём, насколько я понял, первыми скажут его друзья. Вот если бы он подал заявление…
     Галина попыталась цитировать модную в андеграунде сентенцию из «Мастера и Маргариты»: «…чтобы убедиться в том, что Достоевский – писатель, неужели же нужно спрашивать у него удостоверение?». Осознав, что ситуация прямо противоположная, ведь она как раз добивалась «удостоверения» для мужа, Галина с вызовом сказала, что Ерофееву должны принести членский билет СП на дом и поклониться.
     С этим я и отбыл.
     
     

***


     В редакции меня встретил сияющий Юра: успел переговорить со Стрелковой. Он сразу ей позвонил и сунул трубку мне. Оказалось, что секретарь правления СП дожидалась у телефона, когда я вернусь. Чудеса!
     Я пересказал ей разговоры в доме Ерофеева. В ответ услышал, что препятствий к его вступлению в Союз нет. Заседание приёмной комиссии состоится осенью, но она, Стрелкова, готова обзвонить членов комиссии, чтобы принять Ерофеева заочно. От него требуется только заявление.
     – Боюсь, не напишет, – сказал я и, смягчив, привёл слова Галины: мол, больному могли бы принести членский билет на дом.
     Стрелкова дала понять, что да, могли бы – если бы твёрдо знали, что Веничка не откажется. В правлении Союза расценивали ту самую публикацию в «Трезвости и культуре» как знак Ерофееву: мол, теперь он по всем статьям советский писатель и может вступить в ряды. От него ждали ответного шага.
     Начинались ритуальные пляски.
     Зная дальнейшие события, сейчас нетрудно объяснить намерения и мотивы, которые тогда казались если не тайными, то запутанными.
     Самые очевидные – у Ерофеева. Смертельно больной писатель хотел, наконец, покоя и признания. Печататься, дарить свои книжки, получить писательский билет и сотню к пенсии. За оставшиеся до смерти месяцы он возьмёт всё, что успеет.
     При всём том Веничка оказался знаменем оппозиции, от давно уехавших диссидентов до умеренных либералов. Они старались дискредитировать и расколоть Союз писателей, что вскоре и произошло.
     Наконец, руководство Союза пыталось не допустить развала.3 В годы перестройки секретариат вернул билеты писателям, исключённым раньше по идеологическим мотивам, и принял в СП десятки молодых литераторов, в том числе большую группу поэтов-нонконформистов. Приём Ерофеева мог бы стать ещё одним шагом к примирению, которого, впрочем, оппозиция не желала. Ерофеев с его мировой известностью отвечал её целям именно в «образе подзаборника».
     Потому-то Стрелкова (и, видимо, не только она) опасалась, что под влиянием друзей Ерофеев устроит политическое шоу в духе того времени: с публичным сожжением новенького писательского билета и открытым письмом в прессе. Гарантировать, что такого не случится, не мог бы и он сам: Веничка не опохмелённый, Веничка набравшийся, Веничка, страдающий от раковых болей, и Веничка просветлённый были разными людьми.
     В той ситуации я оказался подходящим посредником: Ерофееву не друг, не родственник, Стрелковой – «один журналист», даже не член Союза писателей. Через меня можно было вести ни к чему особо не обязывающие переговоры.
     Иной раз они смахивали на раешник в духе Даниила Хармса.
     Стрелкова звонит мне:
     – Он будет писать заявление?
     Кладу трубку, звоню Галине:
     – Он будет писать заявление?
     Галина:
     – Обязательно, только сейчас он уже не может.
     – Тогда завтра?
     – Завтра, точно!
     Звоню Стрелковой:
     – Заявление будет завтра.
     – А почему не сегодня?
     – Сегодня он уже не может.
     Назавтра всё повторялось.
     Ещё дважды я ездил на Флотскую за «уже написанным» заявлением, которого не оказывалось и в помине. Завтра, клялся Веничка, когда я обманывал?! Галина подсовывала ему бумагу и ручку, Веничка хватался за коньяк, опрокидывал подряд несколько пташечек и впадал в улыбчивое оцепенение.
     В интернетной «Летописи жизни и творчества (1985 – 1990)» Ерофеева эти события остались одной строкой:
     1989, 18 июля – Венедикт Ерофеев становится членом Литфонда, ему назначается пенсия в размере 100 рублей.
     В Литфонд принимали только членов Союза писателей. Исключения для Венички добилась Ирина Стрелкова, поняв, что его игра с приёмом в Союз может никогда не кончиться.
     В те дни я отвозил Ерофееву литфондовский корешок, в котором надлежало расписаться. (Определённо, при нём что-то было: не то деньги, разовое пособие, не то путёвка в дом творчества – помню, что разговоры шли и о том, и о другом). По пути купил ещё один экземпляр «Зеркал», и Ерофеев надписал мне книжку наползающими друг на друга буквами, пропустив две: «Львочу (Львовичу) в знак устоявшейся приязни». 4
     Через некоторое время Гусинский мне напомнил об интервью с Ерофеевым: его уже и в план поставили. Я признался, что сдавать мне нечего. Фонограмма не записалась, да и разговоры у нас шли никому не интересные. О чём писать – что я урегулировал глупую ситуацию, когда все хотели одного и того же, но стеснялись признаться?
     – Веня хотел, Ира хотела… – ухмыльнулся Гусинский, и вопрос был снят.
     Боже, как мне везло в те годы! Какая проза хлынула из семидесятилетнего забвения! Каких людей я застал! Мне свезло на всю жизнь вперёд.
     А потом даже Веничкину книжку замотали. Может, литературоведы найдут и упомянут в трудах загадочного Львоча, посетившего писателя в том жарком июле.
     
     1 По версии Владимира Фромера – первого, израильского издателя Ерофеева, – он спас повесть «Москва – Петушки», перепечатав её в своём журнале «Ами» с вывезенных из СССР фотокопий, в то время как оставшийся в Советском Союзе самиздат был уничтожен.
     После феноменального успеха повести выпуск журнала прекратился навсегда. Спаситель не объясняет, как распорядился выручкой с номера и почему не открыл счёт на имя Ерофеева.
     В дальнейшем западные издатели отказывались платить Ерофееву под предлогом, что авторские права якобы принадлежат несуществующему «Ами».
      «Уже через год после того, как Ерофеев заявил о себе со страниц «Ами» как власть имеющий, его книга была переведена на добрый десяток языков. Его печатали, переводили и грабили все, кто могли»… – констатирует Фромер. – «Ирине Белогородской, жене Вадима Делоне, получившей от Ерофеева доверенность на ведение в Западной Европе его издательских дел, секретарь престижного французского издательства, хорошо «нагревшего руки» на Веничке, заявил: «Ерофееву? Не заплатим ни франка. Все права принадлежат журналу «Ами».
     Я послал просимый ею документ, но не знаю, помог ли он».
     Владимир Фромер.
     Иерусалим – «Москва – Петушки»
     Иерусалимский журнал, № 1 – 99
     http://www.antho.net/html/jr/1.1999/13.html
     
     2 Моя «большевистская электроника» не смогла записать жужжалку писателя (впрочем, не справился и вполне себе японский диктофон корреспондента «Литературки» Ирины Тосунян, которая брала интервью у Ерофеева несколько месяцев спустя). На плёнке остался призрак бесконечно далёкого голоса, заглушенный трансформаторным гудением. Поэтому я в основном не цитирую, а пересказываю наш разговор по памяти. За две фразы ручаюсь – помню дословно: «Издательство… Делоне!» и «Они лелеют мой образ подзаборника». Они сами по себе достаточно яркие, чтобы сразу зацепиться в памяти, вдобавок мне пришлось в тот же день повторять их разным собеседникам в редакции.
     
     3 Претензий к руководству Союза к тому времени накопилось множество. Были среди них шкурновато-завистливые: «Секретари хотят сохранить свои кресла» (на что легко ответить: а оппозиция хочет расколоть Союз и создать себе новые секретарские места). Были объективные: достаточно сказать, что средний возраст членов СП перевалил за семьдесят. Молодых и реально работавших не пущали в СП, воспринимая его как кормушку, а не как творческий союз. В областных организациях процветало натуральное рабство, когда молодой литератор писал официальные статьи за местного секретаря, бегал для него в магазин и копал картошку на его даче – всё, чтобы получить рекомендацию. А когда, наконец, доходило до приёма, кандидатуру отклоняли, потому что у молодого плохие жилищные условия, и придётся ставить его в очередь на квартиру.
     
     4 Увы, автограф оказался из разряда дежурных. Лет десять спустя почти такой же привёл в своих воспоминаниях друг писателя: «Анатолию Иванову от автора в знак устоявшейся приязни. Вен. Ероф. 2/III – 82», – значится на подаренном ему на машинописном экземпляре «Москвы – Петушков».

Евгений НЕКРАСОВ




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования