Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №17. 25.04.2008

ДВОРЯНИН МИХАЛКОВ И МЫ С ДЯДЕЙ СТЁПОЙ

     Сергей Михалков
     В начале марта мне позвонила из Союза писателей Л.Д. Салтыкова и сказала, что газета «Российский писатель» намерена почтить Сергея Владимировича Михалкова в связи с его 95-летием и не мог бы я написать статью по этому случаю. Я согласился тем более охотно, что чувствовал себя в долгу перед юбиляром, о чём скажу ниже, а кроме того (но это обнаружилось уже после юбилея), хорошего писателя и доброго человека, надо было ещё и оборонить от некоторых юбилейных излишеств и даже несправедливостей.
     Пусть позвонят мне из редакции, сказал я Людмиле Дмитриевне, чтобы договориться о сроке и размере статьи. И вскоре засел за работу. Но мне никто не позвонил. Странно... Однако я продолжал писать. И вот что получилось.

     
     Анатолий Салуцкий в статье «Человек трёх эпох», посвящённой юбилею С.В. Михалкова («ЛГ», № 10), рассказывает, сколь многим юбиляр помогал самым разным образом в своей долгой жизни. И не только благодаря своей широкой известности и высоким должностям, главное тут – отзывчивость души.
     А мне лично, строго говоря, Михалков ни в чём таком уж важном и серьёзном не помог. А ведь, наверное, в его власти было и с изданием книги поспособствовать, и насчёт квартиры посодействовать, и к награде какой-то представить... Нет, ничего не было. Да я и обращался-то к нему только один-единственный раз, к тому же с просьбой несколько криминальной: когда Сергей Викулов, мой старый товарищ и сосед по даче, решительно заговорил о намерении оставить, видимо, уже непосильную и надоевшую должность главного редактора «Нашего современника», которую занимал более двадцати лет, я попросил Михалкова назначить меня на сей командный пост: дескать, помоложе всё-таки. Сергей Владимирович сильно удивился, и меня не назначили.
     Недавно в журнале «Русская жизнь» № 5 Олег Кашин, побеседовав со мной, почему-то написал об этом эпизоде так: «Главным редактором стал С.Куняев. Разумеется (!), отношения с ним у Бушина испортились сразу». Понятная логика современного ума. Однако при чём же здесь Куняев? Ведь он не сам сел в кресло главреда, его посадили. По обычной логике мне следовало бы «испортить отношения» с Михалковым. Впрочем, и в этом нет никакой логики. Если бы я «портил отношения» со всеми, кто так или иначе не содействовал или даже противодействовал моим желаниям, в том числе и литературным, как, например, Юрий Поляков, то у меня на это не хватило бы никаких душевных сил и моя жизнь превратилась бы в сплошной кошмар, дорогой Олег.
     А со Станиславом Куняевым мы действительно, мягко выражаясь, разошлись. Вероятно, молодому журналисту трудно в это поверить, но – вовсе не из-за кресла и не из-за того, что Куняев не захотел напечатать мою первую же предложенную ему статью – об академике А.Д. Сахарове, – а по причине чисто идейной.
     Дело в том, что после контрреволюции я остался советским человеком и советским литератором, а Куняев, став осенью 1989 года главным редактором журнала, увы, превратил его в рупор антисоветчины. Печатал даже сочинения генерала Краснова, заслуженно повешенного в 1947 году за двукратную вооружённую борьбу против Советской власти сперва на подхвате у Антанты, потом – вместе с немецкими фашистами; подготавливая торжественную путинскую акцию по возвращению в Москву прах его и Деникина, печатал Ивана Ильина, воспевавшего фашизм не только в 1933 году, когда он пришёл к власти, но даже и после его разгрома и после того, как всему миру стало известно, что немцы натворили на родине Ильина; целый год печатал даже Солженицына; а также – оборотней, ставших антисоветчиками на наших глазах и на этих же страницах: Игоря Шафаревича, в передовой статье предложившего упразднить Антифашистский комитет, а вместо него создать в помощь Ельцину Антикоммунистический, дабы организовать судилища над коммунистами; печатал аристократствующего Илью Глазунова, финского печальника; Станислава Говорухина, плакальщика вместе с Солженицыным по николаевской России, которую они не видели, но потеряли; Владимира Крупина, для удобства клеветать на Советское время переметнувшегося из парторгов в профессора Духовной академии; Арсения Гулыгу, объявившего горбачёвскую катастройку долгожданным и благодатным Божьим промыслом; Сергея Семанова, из Савла обернувшегося Павлом и тут же вцепившегося именно в трёх Павлов – в героя повести Горького «Мать», в Павку Корчагина и Павлика Морозова, – словно не его с братом зарезал в лесу звероподобный дед, а он зарезал бедного милого дедушку с клюкой. Вышеназванных подпирали антисоветчики калибром помельче, вернее, не столь громогласные: Дмитрий Балашов, Владимир Бондаренко, Валентин Сорокин, Олег Платонов и т.п.
     В такую компашку я мог угодить разве только по какой-то случайности, нелепости или по неведению, как именно по неведению угодил под одну обложку «Русской жизни» с Григорием Баклановым, Мариэттой Чудаковой, Дмитрием Быковым да ещё с Натальей Толстой, которая о начале гибели Советского Союза пишет: «До конца своих дней не забуду то счастливое время». Ни в том «НС», ни в этом «РЖ» глаз остановить было не на ком...
     Однако со временем Куняев начал прозревать. Напечатал убийственную подборку читательских писем о Солженицыне, вызвавшую протест Шафаревича, Распутина и Бондаренко, расстался с первым из протестантов, стал печатать взвешенные статьи о Сталине да и сам вдруг начал возглашать: «Надо учиться у Сталина!» и т.д. Ну, и в 1994 году моё сотрудничество с журналом возобновилось. И благополучно продолжалось до мая 2001 года, когда я высказал Куняеву своё скорбное мнение о некоторых чертах его воспоминаний, опубликованных в «Нашем современнике». А с июня по ноябрь того года я напечатал в «Патриоте» целое исследование об этих воспоминаниях, тоже весьма скорбное. На этом любовь и кончилась. Как видите, по чисто литературной причине.
     Рис. К. Ротова к стихотворению С. Михалкова «Дядя Стёпа - милиционер»
     Однако вернёмся к Михалкову... Ещё раньше истории с моим неназначением главным редактором «НС» было и такое дело, за которое, казалось бы, и вовсе можно мне возненавидеть его на всю жизнь. Два Героя Советского Союза и два Героя Социалистического Труда – М.Г. и Г.Г., В.А. и Михалков – решив, что я сильно и несправедливо обидел пятого очень высокопоставленного Героя, напечатали обо мне в «Московской правде» ужасное письмо, нечто среднее между письмом Белинского – Гоголю и запорожцев – турецкому султану. Этот четырежды Геройский удар грозил мне великими бедствиями. Но, как самого Михалкова на фронте (о чём речь ниже), – Бог меня миловал. Пяти Героям даже партийный выговор не удалось навесить мне на выю.
     Так что, как видите, почитать мне Михалкова как литературного начальника и человека вроде бы совершенно и не за что. И тем не менее я хочу и доброе слово сказать о юбиляре, и защитить его.
     
     Правда, были со стороны Сергея Владимировича несколько добрых жестов, но именно просто жестов старшего товарища в пределах человеческой порядочности и служебных обязанностей, а вовсе не ордена, премии, должности, квартиры и прочие судьбоносные штукенции.
     Например, вот что... В одном из михалковских «Фитилей» высмеивались нелепые названия, которые у нас нередко давали и дают городам, улицам, разного рода учреждениям. Даже и в будущем грозятся: Президентская библиотека им. Великого Алкаша. А в том «Фитиле» высмеивалось присвоение венерологическому диспансеру имени Владимира Галактионовича Короленко. Я тогда, ещё не будучи с ним знаком, написал Михалкову, что да, на первый взгляд несуразно и смешно, однако дело-то в том, что Короленко в своих долгих скитаниях по России, особенно по Якутии, воочию нагляделся, какое страшное бедствие эти болезни и на свои вовсе не ахмадулинские деньжишки, о которых – ниже, основал сей диспансер. Были же когда-то такие писатели на Руси: Толстой, Чехов, Горький, Шолохов...
     Михалков ответил мне письмом, с сожалением признал ошибку и в благодарность прислал свою книжечку. Назовите мне ещё хоть одного пусть и не большого литературного начальника, хотя бы из «Литгазеты», который так бы отнёсся к письму незнакомого человека. Писал я, причём порой по его же просьбе (что, мол, думаешь о моём новом гениальном романе?) например, Ю.Б. Ни одного ответа даже по телефону. А ведь мы и однокашники!..
     Ну, ещё посодействовал мне Михалков при вступлении в Союз писателей. Принимали меня долго и не просто. На приёмной комиссии, которую тогда возглавлял Анатолий Рыбаков, конечно, зарезали. (Галя Ревунова, жена писателя Виктора Ревунова, зубной врач, немало лет спустя рассказывала мне, что однажды во время её врачебного визита к Рыбакову тот, услышав в разговоре с ней, что они, Ревуновы, давно знакомы и дружны с Бушиным, вдруг воскликнул: «Какой это талантливый человек!» Ах, Анатолий Наумович, может быть, вы обо мне ещё не то скажете, когда мы встретимся в вертоградах Эдема...).
     А тогда моё дело – не помню, кем и как – было передано в секретариат Московской организации. Там мои сочинения дали оценить Евгении Фёдоровне Книпович. Многоопытная и мудрая подруга Александра Блока оценила их положительно. Но когда на заседании стали решать вопрос вторично, голоса разделились поровну. И тут Михалков, бывший первым секретарём отделения, произнёс великую фразу: «В таких случаях голос председателя имеет двойную силу». И это всё решило. Конечно, спустя какое-то время, я, надо думать, всё равно внедрился бы в Союз писателей, но всё же...
     Вспоминается и такой случай. В 1996 году я напечатал в «Завтра» весьма неласковую статью о фильме одного из сыновей Михалкова. Тут уж он, казалось бы, мог возненавидеть меня на всю оставшуюся жизнь. И что же? Вскоре мы случайно оказались в ЦДЛ за одним столиком, и я его видел, а он меня, занятый разговором с кем-то, нет. Но кто-то окликнул меня, назвав по фамилии. «Где Бушин?» – встрепенулся Сергей Владимирович. Я отозвался. Мы о чём-то перемолвились. А у меня была с собой только что вышедшая книга моих стихов «В прекрасном и яростном мире». Надписав, я подарил её Михалкову. Думал, что он и не раскроет. Но вдруг через недолгое время звонит, и я слушаю какие-то добрые слова о стихах. Он даже перечислил десятка два, которые понравились ему больше других. Такой поступок я назвал бы вдвойне достойным. Кто захочет вот так позвонить обидчику родного сына? И многие ли среди нас вообще читают подаренные книги и пишут или звонят о них автору?
     А однажды с переломом ноги Сергей Владимирович угодил в больницу. Видимо, в очень тяжёлом не только физически состоянии звонит мне оттуда. «Литературная газета» намерена прислать своего сотрудника и дать беседу с ним, но он, как видно, настроившийся на доверительную встречу, не хочет иметь дело с незнакомым журналистом. Не мог бы приехать я? Не помню, почему, но я не смог. Надеюсь, причина была веская, но до сих пор я считаю себя то ли виноватым, то ли в долгу, о котором упомянул в начале статьи.
     А ещё... Сергей Владимирович однажды сказал при встрече, что в Союзе писателей России у секретарши Люси оставил для меня свой однотомник. Мне надо было зайти и взять его. Но я что-то замешкался, а когда пришёл, Люся поведала, что книгу кто-то взял и не вернул. Я звоню:
     – Сергей Владимирович, могу поздравить: ваши книги до сих пор воруют: однотомник увели. Вы, как и встарь, популярны.
     Он ответил голосом пушкинской золотой рыбки:
     – Не печалься, ступай себе с Богом. Вместо однотомника будет тебе двухтомник.
     Невероятно, но и двухтомник таинственным образом исчез. Я опять звоню Михалкову. Он опять отвечает, как золотая рыбка:
     – Не печалься, ступай себе с Богом. Добро, будет тебе трёхтомник.
     И наконец я его получил. На первом томе стояла шутливая дарственная надпись:
     Попал Бушину на суд –
     Адвокаты не спасут.
     Ну уж... А рифма, как всегда у Михалкова, отличная.
     
     Анатолий Салуцкий так описывает добрые дела Михалкова: «Когда нужно было походатайствовать о ком-то, Сергей Владимирович надевал парадный пиджак с многочисленными регалиями и шёл, как тогда говорили, в инстанции». (Инстанции и ныне никуда не делись.) И за это он будто бы «в нашей среде» имел прозвище «Пиджак с ногами». Впервые слышу...
     Это напомнило мне, как недавно стихотворец В.С. уверял в своей книге, будто Шолохов однажды направил в ЦК письмо о его, В.С., внелитературных проделках в издательстве, где он был главным редактором, и подписал оное послание всеми своими «регалиями»: член ЦК, лауреат, депутат, нобелиат и т.д. Это, конечно, тупая выдумка. Никакого письма вообще не было. (Впрочем, клеветнику выдали Шолоховскую премию, и он подписывается теперь: «Лауреат Шолоховской премии».)
     Даже В.С. должен бы знать, что есть люди, которым при обращении к «инстанциям» никакие «регалии» не требуются. У них – имя. Смешно представить, чтобы Лев Толстой, допустим, письмо царю или Столыпину подписал бы: «кавалер ордена Анны второй степени, лауреат премии им. Островского». (Первый он получил за участие в обороне Севастополя, вторую – за пьесу «Власть тьмы».) Не будучи ни Толстым, ни Шолоховым, Сергей Михалков однако имеет тоже достаточно весомое имя.
     А друг мой Анатолий вообще склонен несколько преувеличивать значение официальных «регалий», особенно – в их финансовом выражении. Вот бухнули Ахмадулиной премию весом в 5 (пять) миллионов (миллионов!) рублей, и он уверен: «Премия показала, кто есть кто на самом деле!» Ну, конечно, кто ещё из русских писателей получил такой оковалок? Никто! Ни Пушкин, ни Толстой, ни Горький...
     
     Вообще-то в статье А.Салуцкого много хорошего и верного о юбиляре, однако не следовало бы, по примеру многих ныне, так уж налегать на «регалии» да на дворянское происхождение Михалкова. Автор уверяет, касаясь истории создания в 1943 году нового гимна: «другие поэты поначалу даже иронизировали, считая понятие «Русь» архаичным… В обстановке того времени, когда всё досоветское подвергалось поношению, использовать это слово в гимне становилось рискованно».
     Тут большая ошибка в духе Аллы Гербер. Кто иронизировал? Помянутое здесь не столь уж долгое время поношения «всего досоветского» к 1943 году давным-давно миновало и ничего рискованного в употреблении слова «Русь» не было.
     А главное дальше: «Для Михалкова, потомка древнего рода, Русь как бы возвышалась над другими ипостасями Отечества, строки о том, что великая Русь сплотила народы, шли у него из глубины души. Вопреки предостережениям он мудро прислушался к зову сердца – и оказался прав». К зову дворянского сердца?
     Красиво сказано, конечно. Однако мысль о возвышении былой Руси над её «другими ипостасями», в том числе – над Советской, несколько сомнительна, и сам Михалков никогда ничего подобного не говорил. В этом же номере «Литгазеты» он сказал: «Я горжусь своими предками». Прекрасно! И я горжусь своими. Хотя о самом дальнем предке по отцовской линии знаю лишь имя – Феопент, был он крепостным крестьянином, жил на рубеже 17-го и 18-го веков в деревне Рыльское, что на берегу Непрядвы в нынешнем Куркинском районе Тульской области. Сын Степан Феопентович родился в 1703 году при Петре, умер в 1752-м при Елизавете... И дальше – до дедушки Фёдора Григорьевича, солдата русско-японской войны, потом плотницкого десятника на мануфактуре Арсения Ивановича Морозова в Глухове, что около Богородска (Ногинска), ещё позже, после недолгой отсидки в узилище – беспартийного председателя колхоза им. Марата в той самой деревне Рыльское, название которой повелось от города Рыльск в нынешней Курской области, откуда ещё царь Алексей Михайлович переселил своих крестьян на Непрядву. Деда я, конечно, прекрасно помню. Он умер на седьмом десятке в 1936-м, в один год со своим старшим сыном – моим отцом, когда я был подростком. Да как же не гордиться предками, будь они дворянами или крепостными!.. Правда, отнюдь не исключено, что предки Сергея Владимировича пороли на конюшне предков Владимира Сергеевича, но дело-то уж больно давнее...
     Ныне дворян объявилось немало. А почему раньше молчали? Да как же, говорят, страшно было, могли сослать, расстрелять, четвертовать. 31 марта артист Сергей Юрский в передаче «Школа злословия» говорил, что родители долгое время скрывали от него своё дворянство. Когда это могло быть? Лет до десяти, видимо, говорить об этом было бессмысленно. Но в 1945 году Серёже исполнилось десять. И всё равно скрывали? Это после войны-то, после того, как восстановили генеральские и офицерские звания, ввели погоны, учредили ордена Кутузова, Суворова, Александра Невского – всё князья! Да ведь тогда-то и началось повсеместно выкапывание дворянских предков.
     И потом, а как же ещё Маяковский не боялся сказать:


     Столбовой
                   отец мой
                                 дворянин.
     Кожа
                   на руках моих
                                 тонка...

     И ведь это когда сказано! Именно в пору поношения «всего досоветского». Да и о своей семье скажу: у нас всегда висел портрет двадцатилетнего отца в форме царского поручика, сделанный в 1916 году после окончания Алексеевского юнкерского училища. И сейчас висит.
     Из знакомых мне писателей вот ещё и Дмитрий Жуков объявился скоропостижным дворянином. Но прочитал я не так давно в «Литературке» его байку о том, что, дескать, на Тегеранскую конференцию Сталин летал с собственной коровой, дабы по утрам парное молочко пить тайно от Рузвельта и Черчилля,– прочитал и подумал: ну, не дворянское это дело – брехня. Тем паче в устах того, кто когда-то погоны носил и медалью «ЗБЗ» побрякивал.
     Что же касается написания гимна, то, конечно, там был «зов сердца», но не обязательно потомственно-дворянского, главное, тут подчёркивался исторический факт: Русь собрала и сплотила народы. К тому же ведь сердец-то было два: и одно из них – армянское сердце Эль-Регистана, отца моего литинститутского друга и, кажется, не дворянина, но тем не менее тоже достойного нашей памяти.
     Кроме того, тут следовало бы вспомнить хотя бы такие всем известные строки:

     Если кликнет рать святая:
     «Брось ты Русь! Живи в раю»
     Я скажу: не надо рая,
     Дайте родину мою!»

     Возможно, кто-то заметит: «Так ведь это не автор, а «рать святая» так говорит».
     Да, да, да. Но вот вам уж и сам автор:

     Но и тогда,
     Когда во всей планете
     Пройдёт вражда племён,
     Исчезнет ложь и грусть,
     Я и буду воспевать
     Всем существом в поэте
     Шестую часть земли
     С названьем кратким «Русь».

     А ведь у автора этих строк ничего дворянского до сих пор не обнаружено: извини, Анатолий, – он из рязанских крестьян. Да и пятимиллионных премий не удостоился. И опять же в какие времена это было написано! И на сей раз – в те самые.
     А сколь часто употреблял это слово Максим Горький! Вот хотя бы писал он Макаренко: «Удивительный Вы человечище, и как раз из таковых, в каких нуждается Русь». Да ведь и целую книгу озаглавил «По Руси».
     Можно вспомнить примерчики и посвежей – из раннего Симонова:

     Ливонцы в глубь Руси прорвались…
     И тот, кто рисковал сегодня, –
     Тот всею Русью рисковал…
     Был Русью орден упразднён…
и т.д.

     И тоже – не посадили, не сослали вольнодумца... А это задолго до гимна 1943 года.
     Ведь сейчас дело дошло до клятвенных уверений, будто в Советское время под запретом были такие слова, как «офицер», «честь», «совесть». А мы ещё в 20-е годы распевали во всё горло:

     И с нами Ворошилов –
     Первый красный офицер…

     А на всех перекрёстках красовались плакаты с несколько препарированными словами Ленина: «Пария – это ум, честь и совесть нашей эпохи». И в воинской присяге говорилось в первых же строках: «Клянусь быть честным, храбрым… Клянусь защищать Родину с достоинством и честью…»
     Будто и русским назвать себя было рискованно. А в наших паспортах отдельной строкой значилось: «Национальность – русский… украинец… татарин…». Это ныне в страхе перед русским духом изгнали из главного гражданского документа всякое упоминание о национальности. Так, мол, было в царское время. Да ведь в то время и рабство было, и 25 лет солдатской службы, и телесные наказания… Тоже перенимать? Впрочем, телесные наказания я перенял бы – для министров и депутатов Думы. Как хорошо бы, например, Зурабова маненечко посечь перед отставкой. А Жириновского? Именины сердца!
     
     Рядом с умилением дворянской душой у Салуцкого и такой рассказец: «Михалков трижды стал автором текста Государственного гимна, – это, несомненно, знак свыше, Дозволение Божье, ничуть в этом не сомневаюсь». Ничуть не сомневается и Владимир Бондаренко, Божий человек, презирающий гонорары, которые Бог велел выплачивать авторам его собственного «Дня», как и всех других изданий.
     В доказательство Божьей благодати, осеняющей Сергея Михалкова всю жизнь, Салуцкий сообщает вот что: «В первые дни войны Сергей Владимирович вместе с другом попал под бомбёжку, их завалило рухнувшей стеной. Друг погиб, а у Михалкова, лежавшего рядом, – ни единой царапины». И с восторгом присовокупил: «Михалков только пыль с гимнастёрки стряхнул. Вот и думайте-гадайте, господа атеисты, активисты безбожия».
     А на друга благодать Вседержителя почему-то не простёрлась. Как не простёрлась на Пушкина в тридцать семь лет, на Лермонтова в двадцать шесть и на миллионы наших соотечественников в годы Великой Отечественной… Почему, Анатолий?.. Всё-таки даже в юбилейном экстазе надо соображать, господин активист веры, что пишешь о войне, тем более – о той самой...
     11 апреля я позвонил Михалкову:
     – Сергей Владимирович, здравствуйте! Это Бушин.
     – А, Дима! Хорошо, что позвонил...
     – Да я не совсем Дима...
     – Знаю, знаю – оговорился. Думаешь, забыл, как тебя звать? Всё помню!
     Я спросил о гимне, о самом слове «Русь». Он сказал:
     – Это слово пришло на ум не мне, а Регистану. И ничего удивительного!
     Ну вот! А Регистан, Анатолий, не из дворян, а из армян.
     Мы разговаривали довольно долго, мне показалось, что я уже утомил собеседника, и попрощался. Он ответил бодро:
     – Будь здоров! Звони, Дима!
     
     А ещё 13 марта на юбилейном вечере Михалкова в Большом театре (новая сцена) я хотел подарить ему свою новую книгу «Живые и мёртвые классики», но не довелось. Вместо дарственной надписи там у меня так:

     Да, люблю я Михалкова.
     В этом – ничего такого.
     Честно прожил он свой век
     Как советский человек.
     Шумным роем острых басен
     Кой-кому он был опасен.
     Но девчонки и мальчишки
     Очень любят его книжки.
     Говорят, пред всей Европой,
     Горд он тем, что из дворян?
     Что ж, а мы вот с дядей Стёпой
     Из рабочих и крестьян.
     Да, и я и дядя Стёпа
     Не болваны агитпропа,
     А трудящийся народ.
     Вот.

     Интересно, если оставить книгу у Люси, сопрут её или нет? Хотелось бы...
     
     Март – апрель 2008
     
     Владимир БУШИН
     Красновидово




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования