Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №26. 27.06.2008

ОСТРОВОК РЕЙЛЯ

     Александр Токарев. Сумашедшая голова № 2
     Антоша-Тоник? Был такой, существовал. Попыхивал дымком, по временам, как пенка, пенился. Иногда – размышлял даже.
     Размышлял он, к примеру, так:
     «Кто нами распоряжается? Кто дёргает за кончики ниток, за уши, за усы? Взять хоть сегодняшний вечер. Не хотел ехать на канал, а поехал. Ну, и разругался вдрызг, ну и разнервничался. И теперь летают нервишки по комнате и носятся вскачь. Не соберёшь их, не успокоишь!»
     Тоша Дышкант – Антоша, Тоник – в свои тридцать с гаком стал попивать. Разок-другой даже и укололся. Пару-тройку раз – нюхнул кой-чего. Но потом испугался, нюхать-колоться прекратил. Зато пристрастился к чему-то давнему, вроде бы всеми и навсегда забытому: стал пить с дурманом.
     Кидал Тоша в вино табачок и жжёнку, крошил – наслаждаясь свежей типографской краской – газеты, иногда растворял успокоительные таблетки. Он прихлёбывал своё пойло, жадно выкуривал две сигареты подряд, и только после этого начинал ощущать удовольствие жизни.
     При всём при том, искал Тоша не забытья! Он искал изменений наружной действительности. Очень уж ему хотелось сделать воображаемое реальностью, а реальность, наоборот, перевести в разряд чего-то воображаемого.
     Последние восемь месяцев Тоша работал на городском, слабо раскрученном телеканале, ведущем одну из ночных программ. Платили сносно. Теребили не слишком. Занят – три раза в неделю, с девяти вечера до часу ночи. А в остальном – гуляй, рванина, успевай только рукавом занюхивать!
     Именно ночные передачи и стали подталкивать Тошу к необычным мыслям.
     «Что если взять, – думал он, – экранное зеркало, да и расплавить его? То есть, подвергнуть какой-нибудь новейшей и неслыханной термической обработке? Но при этом ни изображение, ни звук – не разрушить!»
     Кидая в вино табачок и помешивая это мутное пойло ложечкой, он размышлял дальше:
     «Что, если сделать экранное зеркало навсегда жидким? Вечно струящимся, как вода? Густо текущим, как шоколад? Пусть себе сверху течёт и течёт. А ты в зеркале этом купаешься. Ну и заодно, все новости, вместе с капельками зеркальными, заглатываешь! В таком зеркале и мир изменится: станет податливей, мягче. По нему – по миру – кувалдой лупят, а он лишь выгибается сладко. А то сейчас лупанут – стёкла, дребезги, звон, руки в крови, язык в порезах...
     Стал Антоша думать и на работе.
     Раньше он вещал не размышляя, лишь слегка стопоря или направляя в нужную сторону цепочки слов. Теперь – по-другому. Он размышлял вслух, мешал телеоператору, выводил из себя режиссёра, приставал ко всем с дурацкими вопросами, лепетал в прямом эфире не в склад, не в лад.Юрий Абисалов. Тёплый сон
     Ночной эфир, так полюбившийся всем, кто его мастерил, вместе с суетой ведущего, стал трещать по швам, рассыпаться, гаснуть.
     Как-то осенью, после очередной встречи с ночным гостем, Антоша-Тоник, поссорившийся сразу и с режиссёром, и с оператором, ловил на Севастопольским проспекте частника. Машины у Тоника не было. «Таксей» он не признавал.
     Закурив, Тоник стал размеренно подымать и опускать руку. Вдруг кто-то подскочил к нему сзади и сбоку, молча встал за спиной. Тоник задымил, как печь, и только напустив через плечо дыму погуще, обернулся.
     – А я сегодня, как назло, без машины. Думал, мы с вами эфирчик быстро сварганим – так я на троллейбус и поспею!
     Человек за спиной оказался сегодняшним «ночным гостем». На эфире он представился странно: то ли народным целителем с медицинской степенью, то ли знахарем высшей категории из Кремлёвки, – Тоша забыл, как именно.
     «Гость» был очень уверенным в себе, вёртким и смешливым человечком, на голову ниже Тоши. Был он к тому же просто-таки распахнут настежь. Так и казалось – в грудь «гостя» вделана бесшумная и безотказная форточка: открыто – закрыто, закрыто – открыто.
     Правда Тоша сразу заметил: этой самой открытостью «ночной гость» что-то в себе прикрывает. «Ушлаган какой, – подумалось ещё на эфире, – надо держать с ним ухо востро. Ещё денег попросит. Ну это – шиш с маслом!»
     – Знаете куда я сейчас еду? – спросил «ночной гость». При этом он продолжал ловко повёртываться на каблуках и поглядывать по сторонам. – А еду я в «Народную клинику», о которой рассказывал нашим уважаемым телезрителям. Хотите взглянуть, что там и как?
     Антоша попытался вспомнить ночную телетрепотню. Но ничего не припоминалось. Он был так поглощён на эфире мыслями о жидком зеркале, что пропустил самое важное.
     Антоша устал, ему хотелось домой, тепловатая ноябрьская сырость раздражала психику. Однако ехать в клинику он почему-то согласился.
     Доехали быстро: дважды сворачивали в переулки, после третьего поворота остановились.
     – Здесь, – сказал целитель и отпустил частника.
     Когда-то давным-давно Антоша-Тоник был женат. Были у него сын и дочь. Но и детей, и бывшую жену он вспоминал редко.
     Разве, вспоминалось женино:
     – Ан-то-нин. Пора, наконец, проявить мужество!
     Или другое:
     – Ан-то-нин. Марш с кошёлкой на рынок!
     Может, Антоша о жене и детях и не вспомнил бы. Но о них заговорил народный целитель. После чаёв-кофеёв, он неожиданно сказал:
     – Пугать вас не стану, но прогнозец выдам. А с ним, как полагается – и рецепт.
     – Вы ведь, кажется, не врач... – В этот час Антоше не хотелось прогнозов – хотелось коньяку с лимоном или, на худой конец, ликёру покрепче.
     – Да, я не врач. И если уж быть до конца честным – я шарлатан. Или как говорили раньше – надувала.
     – Вот как? – Антоша хотел возмутиться, проорать что-то обличительное о шарлатанах – медицинских, экономических и всяких других – до краю заполонивших Москву. Но лишь устало пожал плечами.
     – Да, шарлатан, надувала. И горжусь этим. И объявляю об этом прямо. Я прозрачен, как…
     – Как мягкое зеркало?
     – Зеркало тут ни при чём, – обиделся маленький шарлатан. – Здесь другое важно. Я ведь на цыганском факультете диплом свой получил. А это – трёх академий стоит. Так что, хватит, ёханый насос, болтать, здесь не эфир, давайте о деле. Вы холостяк? Вижу, знаю. А когда-то были женаты. И жизнь у вас, в общем и целом, была неплохо налажена...
     Здесь-то Антоша жену с сыном и дочерью вспоминать и стал. Правда, вспомнилось не всё. От эфирной расслабы и дальнейшей усталости ему никак не удавалось припомнить девичью фамилию жены.
     Впрочем, фамилий целитель и не спрашивал. Он заговорил о другом:
     – Я ведь не для нравственных проповедей, – надувала прокашлялся, – вас сюда заманил. Просто во время передачи я заметил у вас одну редкую особенность. Или, если хотите, одно небольшое отклонение. Вот. Обратите внимание... – Надувала повёл рукой в сторону компьютеров, посвечивающих ночными огоньками.
     Вглядываться в экраны Антоша не стал. Заметил только: на самом большом шарлатанском компьютере мерцает, сжимается и разжимается, одним словом, «дышит» чей-то мозг. Примерно такой, каким его рисуют в школьных учебниках. Ну, может, чуток побольше и на бок зачем-то скошен.
     – У вас выпивка есть?
     – Вот-вот, – обрадовался шарлатан, но сразу же полез в шкаф и достал уже кем-то ополовиненного «вискаря», – так я и думал! Вы просто обречены сейчас за выпивку хвататься. Может, ещё и анаши спросите?
     – Нет, только рюмочку. Ну и, – Тоша слегка замялся, – горсть табачку мне туда сыпаните.
     Надувала обрадовался и табачку. Но потом – и как показалось, скорей по обязанности – помрачнел, стал на Тошу зря наговаривать:
     – У вас, Антонин Юрьич, нездоровый вид. Не знаю, что вам впаривает официальная медицина, но я вам скажу вот что... У вас, как я уже говорил, есть особенность: слегка воспалён один из участков головного мозга. Так называемый, «островок Рейля». Insula Reili. Островок этот упрятан в глубине правого полушария, в так называемой сильвиевой щели, и что-то больно похож на египетскую пирамиду! Правда крохотную. Так вот: у вас этот самый «островок» треугольный горит ярким пламенем. Он воспалён. Он властвует над вами. Как фараон, как Сталин, как сатрап! А вы, вместо того чтобы силу этого островка себе на благо использовать, словно раб, ему подчиняетесь. Ну и глушите себя, как судака динамитом, коньяком и водочкой. Теперь ещё и табачок стали подмешивать. И зря! И глупо! Потому как – возможности этого самого «островка» можно для своих целей приспособить. Вот, гляньте на экран…
     – И не подумаю. Бар-рмен! Ещё рюмку, пожалуйста.
     – Хорошо, но это – последняя... Так вот: этот самый «островок Рейля», он ведь не только пить без продыху и курить взасос заставляет. Он ещё и отвечает за вашу интуицию. Ну и какую из возможностей этого «островка» надо развивать? Какую сделать главной? Вот вы меня выбрали «ночным гостем». За это – отдельная благодарность…
     – Гость ночной ко мне явился, гость, и больше ни-че-го...
     
– Дайте же досказать! Я заплачу вам той же монетой. Помогу активизировать «островок Рейля». Но могу и пригасить его.
     – Врубайте на всю катушку! – Тоша потянулся к «вискарю», неприлично булькая, допил остаток из горлышка, отёр капли с подбородка, с шеи.
     – Человеческий мозг – дневное явление. Он отсвет шести дней творения, а не сгусток предшествовавшей творению ночи. Если же врубить, как вы тут ляпнули, «островок Рейля» на всю катушку, – мозг может стать «ночным», резко интуитивным, неуправляемым.
     – Ночным? Да на здоровье!
     В полуночной тишине мозг стучится в дверь ко мне.
     
– Да поймите же! «Ночной мозг» – чистая интуиция, без капли рассудочности. А чересчур развитая интуиция – как и её нехватка – бывает не только полезна, но и опасна. Интуиции у вас хватает. И лучше не её усиливать, а страсть к табачному пьянству прикрутить фитилёчком!
     – Н-ничего не лучше! Электризуйте, увеличивайте, делайте остров – материком, можете даже головкой архипелага его сделать!
     Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя…
     
– Бросьте стихи! Они только путают дело! В них – тоже интуиция, но интуиция, скажу я вам, неправильная...
     – А вот не брошу, не брошу:
     Поздний гость приюта просит в полуночной тишине.
     Гость стучится в дверь ко мне!
     – Лады, – сдался надувала, и потянулся рукой к Тошиному виску, а потом к затылку. – Увеличим ваш островок. Сделаем его островом. Островом Врангеля. Островом Пасхи. Островом сокровищ, наконец!
     
     Тоник вышел от шарлатана, слегка пошатываясь. Остановился под фонарём. Хотел зачем-то вернуться.
     – Мужчына, дайте прикурить.
     Крашеная восточная женщина. Узбечка, может, цыганка. В длинном, едва ли не на голое тело, плаще. Чуть дрожит, рот алчно фосфоресцирует, одна рука заломлена за спину.
     – Дайте же прикурить мне. Скорей. Умираю!
     Тоник широким жестом вынул зажигалку, потом вдруг глухо крикнул в пространство: «А поехали в ресторан? В «Советский ресторан» со мной – поехали?»
     Дни запрыгали, как курчавые барашки в Тошиной любимой рекламе: друг за дружкой, быстрей и быстрей.
     Это были дни удач и какого-то карусельного счастья. То, другое, третье; деньги, премии, наградные листы. Внезапно подобрались новые сотрудники: режиссёр, редактор, какая-то девушка в прозрачных юбках. Передач стало меньше, но платить меньше не стали.
     Антоша всё предугадывал наперёд. Все телеканальские козни, все подставы развеивал ещё до того, как они были затеяны.
     Ему кружило голову, крашеное охрой, обтыканное красными и синими лампочками, карнавальное колесо.
     Он угадал несколько цифр в лотерее «Бимбо». Но выигрыш взять почему-то не захотел. Он точно определил, кто в городском правительстве сменит высокого чиновника, занимающегося телекоммуникациями, и заранее к новому начальству с нижайшей просьбой подкатился. Просьбу обещали исполнить, но Тоша о ней и думать забыл.
     Иногда кто-то бережной, едва уследимой рукой, рассаживал на карусельном колесе, вертящемся вместе с Тошей, новые карнавальные фигуры.
     Тут были:
     лошадь из отдела электронных писем;
     слон, владелец антикварного салона;
     женщина из Комитета помощи беженцам, откидывающаяся на карусели назад всем телом, смеющаяся гаерским смехом, белённая широкой малярной кистью, да ещё на ходу бреющая себе череп по бандитски: опасной бритвой, и тут же обритые места сдабривающая обильной пеной...
     Венцом Тошиной карусельной жизни стал московский ураган.
     Вычислив ураган с точностью до часа и даже до минуты, предугадав в каком направлении будут валиться деревья и слетать жестяные кровли, он погнал в самую сердцевину урагана, в Люблино – якобы за фотоснимками – новую свою редакторшу. Тоше казалось: побитая градом, жалкая и мокрая, редакторша хоть на сутки да прекратит донимать его произношением, начавшим портиться просто так, ни с того, ни с сего... Редакторшу, однако, искалечило серьёзно. Её надолго положили в больницу.
     Так прошёл месяц. Всё предугадывать, всё знать – такой расклад стал Антоше не мил. Ему хотелось беспричинного дуралейства, резких, ничем не подготовленных случайностей.
     Хотелось, чтобы из тихоструйного студийного зеркала вынырнул вдруг незваный «ночной гость». Мокроусый, страшный! Или пусть вынырнет всё тот же надувала. Брякнет какую глупость. Обует зрителей прямого эфира, тут же, на месте.
     Хотелось, чтобы снова явилась восточная женщина – узбечка, цыганка, которая в тот памятный вечер хотела обобрать Тошу до нитки, и которую он высадил прямо из такси, голой задницей на асфальт, когда возвращались из «Советского ресторана». В ресторане на 9-й Парковой по стенам висели Дзержинский, Кастро, Каганович. С плакатов несли околесицу про мир и братство Андропов и Сталин, бодро заявлял о себе несуществующий – и оттого полностью идиотский – прогресс, которого Тоша уже не пугался, как чёрт ладана, но который всё ещё был готов наподдать ему коленкой под зад…
     «Островок Рейля» пылал в Тошином мозгу трескучим, неумело разожжённым костром. И единственное, что этот костёр интуиций и предчувствий гасило, так это всё то же гадкое пойло: табачок на спирту.
     Но и такого пойла было уже мало!
     Тоше представлялось: он стаскивает со шкафа полутораметровую лодку-сигару, а внутри сигары – свистит и булькает горячий дым, вперемешку с холодной водочкой. Славно! Сладко! Тут же он глубоко и без перерыва дымом сигарным затягивается: день затягивается, другой, третий. Затягивается, и знает: высосать всю дымно-влажную прелесть из чудной сигары он сможет не раньше как за год, за два! Уф! Уф! Табачный пьяница! Не кто-то вам другой!
     Правда, к концу месяца Антоша измотался, сник и решил снова ехать к народному целителю.
     Целитель встретил радостно. Молоденьким козликом скакал он по заставленной компьютерами комнате. То подбежит к столу, то боднёт воздух головой, то гордо осмотрит экраны. Было ясно: целитель упоён собственной жизнью, способностью умно властвовать, тайно повелевать.
     – Только ничего мне, ёханый насос, не говорите! И так всё знаю. Вы пришли, чтобы я поддал жару, утроил пыл вашего «огонька»!..
     «Сейчас он скажет: И я это сделаю», – подумал про себя Антоша, и надувала сказал:
     – И я вам – без сомнения – помогу!
     – Не то. Не в том смысл. – Антоша уселся в кресло, задумался. – Я вот о чём. Вы мне этот «огонёк» совсем пригасите. Утопите его в глубоком колодце. Устал я от этой карусели: всё знаешь, всё предчувствуешь. Ну её, эту интуицию, в болото! Она у меня в голове – как чья-то слишком интеллигентная мордашка у нас на эфире – «бликует» и «бликует»!
     – А вы – тонкач. Да, вы значительно тоньше, чем я думал. Ну так вот что я вам, тонкач вы хренов, про нашу интеллигенцию скажу. Думаете, интеллигенция – это знание, или – гражданская совесть? Дудки! Интеллигенция – это интуиция! Верно почуять и правильно решить. Гибель интуиции – и есть гибель интеллигенции!
     Антоша хотел надувалу выматерить, но вдруг испугался: «А ведь прав он. Кто учуял, куда ветер дует – тот нынче интеллигент и есть!»
     Тут надувала сжалился, перестал скакать козлом, подступил к Антоше сбоку, дружески прикоснулся к плечу:
     – Ну будет, лады, пособлю вам. Вижу: устали вы интеллигентом быть. И чудно. Ближе к народу – теплей и уроду. А то, может, к партейке какой прибьётесь? И здесь помогу. Побей меня гром, если вру!
     Антоша с сомненьем глянул на шарлатана: «Заливает, нет у него таких возможностей…»
     Шарлатан оценил Антошин взгляд по-своему. Он вдруг смутился, даже прикрыл глаза рукой:
     – Тут у нас, в России, всё душу ищут. А душа наша – может, как раз в «огоньке Рейля» и содержится. И ещё… – надувала смутился сильней, – огонёк этот в пространстве двойника имеет! Если тот огонёк, что в мозгу, и тот, что в пространстве, соединить, – сила получится! Ладно, про это не буду…
     Ну, про интеллигенцию и про огонёк я вам объяснил.
     Теперь – про ошибки официальной медицины. Все они, наши медики, жутко боятся смерти. Смерти пациента, смерти собственной. Как раз страх смерти и не даёт им оценить человека как целое. А он, человек, состоит, между прочим, из двух равных половинок: из постоянно наличествующей в нём жизни и постоянно наличествующей в нём смерти! И одномоментно к ним устремлён. Изъятие из медицинской практики смерти, присутствующей в нас во время жизни приличной дозой яда, – и есть главнейшая ошибка медицины. Вы мне сперва смерть, смерть живую во всю ширь покажите! – обращался надувала к невидимым медикам, – а уж потом про жизнь вашу умершую толкуйте!
     – Х-хватит умничать. – Антоша чувствовал: народный целитель может говорить час, два, три. А у Антоши внутри всё горело. И он знал: если этот пожар залить сейчас вискарём – решимость, с которой шёл к целителю, может навсегда исчезнуть. – Пригасите огонь! Быстрее!
     – Лады. Я утоплю ваш «островок» в океане тупости, в океане лени, в океане...
     – Топи скорей, дурила!
     Надувала, важничая, погасил свет. Антоше стало легче.
     
     Несколько дней он продолжал кружиться на привычной телекарусели: с выпивоном, с густым дымком, с предчувствием выигрышей, удач.
     Однако через неделю в голову вдруг въехала мысль: а не послать ли все карусели куда подальше? Не вернуться ли к прежней до-телевизионной, до-зеркальной жизни?
     Антоша позвонил брошенной семь или восемь лет назад жене.
     Не прошло и трёх месяцев, как жизнь его изменилась до неузнаваемости. Исчезли кураж и напор, перестала вращаться – и во хмелю и в состоянии трезвом – телекарусель. Тоник слегка отупел, стал вяловат. Ещё – стал шепелявить, подсюсюкивать.
     Он с удовольствием сопровождал жену в магазины и перешёл на редакторскую работу. Дети, как-то внезапно выросшие, жили своими домами. Заботиться Антоше, кроме себя самого и жены, было не о ком. Иногда он с прерывистым вздохом вспоминал свои прежние похождения, но и воспоминания стали размягчёнными, ватными.
     Тоша больше ничего не предчувствовал. Да и зачем? Всё вокруг текло спокойно, размеренно. Иногда, разве, забывался номер квартиры. Ну и не всегда было ясно – а ведь раньше он это знал точней всех гидрометцентров – какая к вечеру будет погода?
     Жена всё покрикивала: «Взял кошёлку, пошёл в магазин!» Или: «Антоша, сегодня – в Серебряный бор!», и так далее, в том же духе.
     Лишь однажды Тоша пожалел о своих былых способностях. Рядом с их домом с утра начались какие-то строительные работы. Видел из окна, но не придал значения, не предупредил. Жена упала и сломала руку. Но быстро поправилась. Всё вошло в привычную колею.
     Перед самой весной, в двадцатых числах февраля, Антоше приснился шарлатан. Шарлатан, он же народный целитель, он же надувала, – смешно круглил щёки, а потом протыкал их тонкими, отросшими до неимоверной длины ногтями насквозь. Кровь хлестала по шарлатанским щекам. Правда, не алая: черноватая, с дымком и сажей.
     Проснувшись, Антоша хотел послать шарлатана куда подальше, но передумал. Тогда ему захотелось, в память о давней встрече, прочесть стихи про «ночного гостя», но и они позабылись.
     Тут шарлатан объявился сам. Через день он позвонил и крикнул:
     – Медицина катастроф, ясное дело, бессильна! Я вам её заменю. Я ведь не только душевные раны лечу. Не только мозги дуралеям вправляю! Я и колотые, и резаные раны рубцевать могу, – наворачивал и наворачивал он. – Вы, чуть что, звякните: мол, помоги, надувала! И я – приду. Сам херувим Рейль, огонёчком, спустится к вам. Спустится, поможет!
     Тоша от души, громко и раскатисто, как это бывало когда-то давно, расхохотался.
     – Да пошёл ты, со своим херувимом… – со сладостью выдохнул Тоша. Краткое, доходчивое, разрешающее все противоречия словцо, слетело с губ, как бархатная моль. – Пошёл ты...
     Шарлатан улетучился.
     – Так мы едем на рынок? Ну я же тебе говорила. На тот, что у стадиона. Помнишь, в институте физкультуру сдавали? – Жена встала ни свет ни заря и была в приподнятом настроении. Она не говорила про кошёлки, не толкала Тоника в бок, не называла лежебокой. – Поедем, молодость вспомним, даже и покупать ничего не будем.
     Антоша послушно согласился.
     
     Рынок далёкий, рынок февральский забрал чуть не час времени. По пути ни одна мысль в Антошиной голове не шевельнулась. Единственное, про что подумалось, – так это про ночной мозг. И хотя ночные гости больше его не мучили, Антоша мысленно к ним вернулся.
     «Чего это я всё за ночь держусь? Ночное время, ночной мозг, – надо жить утренней побудкой, видеть ясно не вдали – у себя под ногами».
     Идя по рынку Тоша как раз себе под ноги и глядел.
     Под ногами ничего не было. Рынок был чисто метён, мыт.
     Вещевые ряды Тошу не заинтересовали. Зато привлекли – обжорные.
     Народу было ещё мало. Отшагав по очередному ряду, Антоша вдруг увидел вдали громадную свиную голову. С одного боку голова была густо осмолена: ухо и щека черным-черны и глаз закоптился. Зато с другого боку – голова розово сияла, улыбалась. Обернувшись к шедшей сзади жене, он ей хотел на весёлую свиную голову указать.
     Взрыв, раздавшийся в ту же секунду, сперва обрушил северную стену. За ней медленно стала рушиться южная. Треснул пополам, гадко засорил стеклянной мелочью и бетонной крошкой потолок. Антошу по касательной ударило какой-то шпалой в голову, от боли он ощутил рвотный спазм, ему захотелось выблевать всю накипь, наросшую за последнее время на лёгкие, на пищевод, на язык...
     Мир сдвинулся в сторону, завалился набок, стал гаснуть.
     Издалека, сквозь громадный пролом в потолке, рокотнул ранне-весенний, нестерпимо слабенький гром. Молнии, однако, не было.
     Зато рядом с Антошей, огибая висящую на ниточках арматуру, обугленные тела и завалы, вспыхнул и поскакал, схожий с лазерным треугольничком, запаянный в красную прозрачную капсулу огонёк.
     В объёмную эту капсулу, в огонёк, были впаяны реки и леса, поляны и телемосты, мосты пешеходные и даже невысокие горы. Чуялся в огоньке кровоток живой природы, виден был крен небес.
     Огонёк звал за собой, наверх!
     «Боже... ко мне... прииди...» – пытаясь то ли отогнать, то ли приблизить к себе огонёк, шевельнул оборванной губой Тоник.
     Бога он не увидел, а огонёк приблизился. Но тут же и отпрыгнул в сторону, и замерцал ехидно.
     Живущий собственной жизнью, не делающий различий между днём и ночью, между взрывами и тишиной, между жизнью и смертью, всегда обретающийся в человеке, а после кончины его – где-то рядом, ловко отразивший себя в пространстве, участок мозга, именуемый островком Рейля, теперь от Тоши отдалялся и отдалялся.
     Может, спешил к своему небесному двойнику, может, ещё куда. И при этом, словно в отместку, за все включения и выключения, за сомнения и самовольство, за всё, что творил с ним Тоша, – дразнился и выкаблучивался над дымящимися развалинами, над разрубленной пополам, коснеющей и лишившейся чего-то страшно важного человеческой плотью.
     
     

Борис ЕВСЕЕВ




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования