Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №27. 04.07.2008

МОИ НЕСОГЛАСИЯ С ВЕРСИЕЙ БЛОКА

     
     Общеизвестно, что всю свою лирику А.Блок рассматривал как единое целое, как «трилогию вочеловечивания». Он, чуть ли не по В.Розанову, выделял три этапа в своём творчестве. Нас будут интересовать второй и третий этапы, точнее, как на уровне чувств и мысли А.Блок решает проблему человека. Есть все основания начать разговор с темы любви.
     В центре значительного числа произведений – падение в любви, разные формы нелюбви. В этом отношении показательно стихотворение «На островах». Многое в восприятии и поведении лирического героя свидетельствует об обыденности, наезженности происходящего: «Вновь оснеженные колонны»; «Нет, я не первую ласкаю»; «Нет, с постоянством геометра / Я числю каждый раз без слов»; «Я чту обряд…». «Любовь» героя – это «любовь»-действо, в котором атрибуты мира («мосты, часовня, резкость ветра» и т.д.), «атрибуты» возлюбленной («тонкий стан», «узкие ботинки», «хладные меха») занимают главное место – место чувств, место женщины. Образ возлюбленной в стихотворении практически отсутствует.
     Подобную ситуацию, характерную для многих произведений А.Блока, ещё в 1896 году в статье «Декаденты» прокомментировал В.Розанов, отталкиваясь от творчества предшественников поэта: «Отброшено самое лицо любимого существа: на него, как на лицо оперируемое, набрасывается в этой новой «поэзии» покрывало, чтобы своим выражением страдания, ужаса, мольбы оно не мешало чему-то «существенному», что должно быть совершено тут, около этого лица, но без какого-либо к нему внимания».
     Подавляющая же часть исследователей предлагала и предлагает принципиально иную трактовку данной ситуации. И.Роднянская, например, в статье «Трагическая муза Блока» утверждает: «Женские образы Блока «костюмированы», спрятаны в воздушный ворох наряда. Как часто Блок обозначает женское начало лёгкой деталью «её» убора: лента, платок, рукав, коса – вплоть до ботинки, перьев и каблука, холодных мехов, соболей, духов, шлейфа и колец. И эти туманные подробности сублимируют страсть в артистический восторг и любование – особая, бередящая душу и ускользающая музыка женственности, хорошо знакомая клану театральных поклонников» ( Роднянская И. Художник в поисках истины. – М.,1989 ).
     Думается, И.Роднянская, вырывая «детали» из контекста, придаёт им произвольный смысл. «Узкие ботинки» и «хладные меха» в стихотворении «На островах» трудно назвать музыкой женственности, не говоря уже о сублимации страсти. Будь это так, герою не пришлось бы «лукавить», не пришлось бы оправдываться за обман-игру.
     Оправдание, занимающее одну шестую объёма стихотворения (свидетельство значимости данного факта), построено как констатация того, чего нет и что служит для героя символом иных – настоящих – любовных отношений. Отсутствие их не только как бы развязывает руки мужчине, но и усиливает скрытую неудовлетворённость, горечь человека, вынужденного влюбляться в «хладные меха».
     В «Ресторане» внешне и внутренне принципиально иная ситуация. Если в «На островах» вечер – один из многих, то в «Ресторане» – не просто особенный, а тот, о котором говорят: «Никогда не забуду». Если в первом стихотворении в отношениях мужчины к женщине главенствуют привычка, обряд, искусственность поведения, то во втором – естественная живая реакция и лирического героя, и юной незнакомки. Сквозь её игру пробиваются чувства, не подвластные обряду: «Но была ты со мной всем презрением юным, / Чуть заметным дрожаньем руки».
     И всё же это не завязка любви, как бы впечатляюще происходящее ни выглядело. Не без помощи автора остаётся ощущение нездоровости, болезненности, в конце концов греховности этой «любви» на расстоянии. Романтический налёт с неё снимается лишь в последней строфе. Визжащая о любви цыганка – вот, по А.Блоку, духовно-нравственный эквивалент происходящего.
     Более откровенно суть подобных романов передаётся в стихотворении «Унижение». Вновь, как в «На островах», в текст вводятся при помощи риторических вопросов высокие традиционные идеалы, заявленные на уровне антитезиса: «Разве это мы звали любовью?» А.Блок с его пристрастием рассматривать взаимоотношения между мужчиной и женщиной под «соусом вечности» верен себе и в этом стихотворении. В нём речь идёт не только об унижении в конкретном публичном доме, но и об унижении мужчины и женщины, унижении человека, любви вообще.
     Унижают себя и других носители такой «любви» – безумной, сумасшедшей, демонической. Нездоровость своего чувства осознаёт в конце концов и лирический герой, чей призыв: «Так вонзай же, мой ангел вчерашний, // В сердце острый французский каблук!» – жест отчаяния. Отчаяния от бессилия изменить себя, ситуацию; жест, граничащий с духовным самоубийством.
     Подобные мотивы встречаются во многих произведениях А.Блока, в частности, в цикле «Чёрная кровь», куда входят девять стихотворений 1909 – 1914 годов. Уже само название говорит о многом, прежде всего о том, что писатель в определённые моменты своей жизни и творчества преодолевал левые стереотипы и утверждал традиционные ценности. В отличие от многих авторов-современников, которые, подобно М.Цветаевой, воспевали, обожествляли страсть, поэт в данном цикле не верит в неё, не приемлет страсть в качестве идеала. Более того, она, по А.Блоку, – чёрная кровь, аномалия, болезнь.
     Характеризуя страсть, поэт прибегает к повторяющимся образам-символам. В четырёх стихотворениях 1912 года и трёх 1914 года А.Блок сравнивает страсть с грозой и «молньей грозовой». То есть она – явление внешнее, природное, стихийное, явление, с которым невозможно или трудно бороться. И в то же время это толкование значительно корректируется последним двустишьем первого стихотворения цикла: «Нет! Не смирит эту чёрную кровь / Даже – свидание, даже – любовь!». Таким образом, страсть – одно из проявлений глубинной, внутренней сущности человека, это явление греховно-бездуховного ряда.
     В отличие от произведений А.Блока, где страсть – благо (чувство высокое либо низкое, но такое низкое, которое выше традиционно-высокого), в «Чёрной крови» пагубность страсти осознаётся героем и автором. Отсюда и такой образный ряд, передающий качество страсти: «страшная пропасть», «объятья страшные», «мука», «ядовитый взгляд», «змеиный рай – бездонной скуки ад» и т.д.
     Но, несмотря на очевидность «низости страсти» (использую итоговый образ из последней строки цикла), герой всё же не в состоянии противостоять ей. Он не может, как в стихотворении четвёртом, осуществить свои благородные мечты.
     Если же герой вступает в поединок со страстью (и это второй вариант его поведения в данном цикле), то со страстью не в себе, а во вне (типичный ход мысли, поступок обезбоженного человека). Избранный им способ решения проблемы оригинально неоригинален:


     Подойди. Подползи. Я ударю –
     И, как кошка, ощеришься ты.
                 
(«Даже имя твоё мне презренно…»)

     В другом случае герой более «изобретателен»: он испытывает вампирски-сатанинское удовольствие от того, что возлюбленная умирает в «пытках любви»:

     Знаю, выпил я кровь твою…
     Я кладу тебя в гроб и пою.
                  
(«Я её победил, наконец»)

     Итак, в каком бы состоянии ни пребывал лирический герой данного цикла, как бы он ни противился низкой страсти, «чёрной крови», всё равно ему не хватает духовных сил выйти за пределы греха.
     Преобладающий в лирике А.Блока взгляд на любовь проявился в цикле «Кармен», который создавался почти одновременно с «Чёрной кровью», создавался в тот период, когда поэт, как следует из его признания, слепо отдался стихии, был в согласии с ней, что, с точки зрения писателя, является своеобразным знаком подлинности, качества. И многие исследователи, идя вслед за Блоком, склонны придавать данному циклу не только этапное, но и вершинное значение.
     Думаю, этот цикл ничем принципиально не отличается от многих предыдущих и последующих произведений. Кармен – это типично блоковская героиня, явление которой уже в первом стихотворении уподобляется стихии, «грозе певучей». Стихия – главное и по сути исчерпывающее всеохватное начало в «Кармен». Страсть является доминирующим началом во взаимоотношениях героев. Показательно, что и слово «любовь» употребляется автором в трёх из двенадцати стихотворений. Но даже в них нельзя говорить о любви в традиционно-православном понимании. Я учитываю и её воздействие, которое плодотворным не назовёшь («И сердце захлестнула кровь, / Смывая память об отчизне»), и плату за чувство («ценою жизни»), и, главное, её состав, суть. Слагаемые и критерии любви в цикле почти все из мира плоти.
     Восприятие Кармен героем, автором (в отличие от «Чёрной крови» между ними дистанции нет, они – неразрывное целое) очень напоминает отношение Курагина к Наташе Ростовой, которое ещё Н.Страхов в статье «Война и мир». Сочинение графа Л.Н.Толстого» определил как чувственное, французское, противопоставив ему безуховское, толстовское видение (Страхов Н. Литературная критика. – М., 1984). По мнению критика, автор «Войны и мира» не верит в страсть, не верит страсти, альтернативой которой является любовно-семейная мысль. В таком подходе, думается, выразился традиционно русский взгляд на любовь и страсть, которые в цикле «Кармен» являются чувствами противоположными.
     Подобное понимание редко появляется в некоторых стихотворениях цикла, вступая в резус-конфликт с преобладающим физиологическим подходом. В целом же в «Кармен», как в отношениях с Л.Дельмас, А.Блоку не удалось вырваться из плена чувственности, обрести любовь как нравственное, духовное творчество.
     Последнее, завершающее цикл стихотворение «Нет, никогда моей, и ты ничьей не будешь…» показательно в этом отношении. Герой прекрасно понимает «страшность», «дикость» положения Кармен и «здесь» (в мире земном), и «там» (в мире небесном). Однако именно оно в конце концов влечёт его к женщине, вызывает «любовь». Отсутствие «орбит», нарушение традиций, норм, утрата первичных, глубинных понятий о нравственности (ибо только тогда «нет счастья, нет измен… / Мелодией одной звучат печаль и радость…», когда ты – «сама себе закон») характерны не только для Кармен, но и для лирического героя. «Дом», как и любая другая положительная альтернатива страсти, в цикле не встречается.
     Ситуация типичная для многих произведений А.Блока. Настоящий выбор у героя отсутствует из-за обезбоженности его сознания. Обезбоженность – факт, прямо или косвенно констатируемый, но в полной, духовной, степени автором не осознаваемый. Лишь изредка поэт приближается к христианскому пониманию проблемы, когда обозначается чёткая зависимость состояния души от веры в Бога. Так, в восьмом стихотворении цикла акценты расставлены следующим образом: «Он разучился славить Бога / И песни грешные запел».
     Однако чаще всего вера во Всевышнего уступает место женщине или подменяется верой в неё. Так, следующие строки: «Да, был я пророком, пока это сердце молилось» («Ну, что же? Устало заломлены слабые руки…») – можно было бы воспринимать как формулу христианского духовно-творческого бытия, если бы не последовавшее затем уточнение: «Молилось и пело тебя, но ведь ты – не царица». Возлагаемые чрезмерные надежды на женщину, умолчание имени Бога, умолчание, равное отсутствию, не могут не привести к «погасшим очам», «падению», ожиданию смерти.
     А.Блок, как и Ф.Достоевский, уделяет основное внимание в своём творчестве духовному падению личности. Диапазон этого падения широк. Окончательное падение встречается редко, как, например, в отдельных стихотворениях циклов «Пляски смерти», «Жизнь моего приятеля».
     Среди них особое место занимают богохульство, богоборчество. Последнее качество чаще всего иллюстрируют циклом «Возмездие». Так, в комментариях к нему Н.Лощинская и С.Ясенский утверждают: в «стихах этого периода нарастает настроение богоборчества, происходит главный перенос вины за всё «зло мира», содеянное человеком, на Творца» (Лощинская Н., Ясенский С. Возмездие // Блок А. Стихотворения: В 3-х кн. – Кн. 3. – СПб., 1994). С данным утверждением трудно согласиться, ибо подобные мотивы возникают только в трёх стихотворениях из семнадцати. Более того, в произведении «Забывшие тебя» наличие самого мотива вызывает сомнение. То есть строки «Когда вокруг сжимались кулаки, / Грозящие громам» я склонен трактовать как явление природное, что обусловлено контекстом всего стихотворения, следующими строками прежде всего: «Навстречу нам шли грозовые тучи, / Их молний сноп дробил».
     Подход названных авторов («В «громе» и «молниях» является Бог на горе Синайской сынам Израиля на пути их в землю обетованную») полностью перечёркивается последней строфой, в которой выражен авторский взгляд на проблему:

     Напрасный жар. Напрасные скитанья.
     Мечтали мы, мечтанья разлюбя.
     Так – суждена безрадостность мечтанья
     Забывшему тебя.

     Иной, действительно богоборческий пафос проявляется в стихотворениях «На смерть младенца», «Мой бедный, мой далёкий друг!...». И если в стихотворении «Ночь, как ночь, и улица пустынна…» герой признаётся в том, что только «собирается бросить злобный вызов небесам», то в вышеназванных произведениях происходит отказ от Бога (при этом позиции автора и героя совпадают, между ними нет никакой дистанции).
     Уже в самом названии стихотворения «На смерть младенца» указывается на событие, вызвавшее у героя богонеприятие. Внешне он – смирившийся Родион Раскольников, красногвардеец из «Двенадцати», поборовший в себе «чёрную злобу». Показательно, что описанию злобы, которая через восемь лет в поэме будет названа «святой», отводится почти треть объёма произведения.
     Однако смирение героя, его победа над злобой и тоской временна. Смирение несёт в себе зёрна нового бунта, новой злобы. Свобода от Христа – вот к чему приходит герой, вот то мироощущение, которое с социальными коррективами прорастает в «Двенадцати», а до поэмы с постоянной периодичностью проявляется в творчестве А.Блока, в стихотворении «Мой бедный, мой далёкий друг» в частности.
     Оно проникнуто пафосом, прямо противоположным пафосу стихотворения «Забывшие тебя». Если в произведении 1908 года «недуг» объясняется забывчивостью, отказом людей от Христа, то в стихотворении 1912 года диагноз боли, тоски, отчаяния – «извечно лгущие уста» Всевышнего. Возмездие, главная идея цикла, – это наказание за лицо, за соличность Богу.
     Своеобразное видение любви, веры во многом определило и отношение к Родине. В ранних произведениях: «Медленно в двери церковные…» (1901), «Я долго ждал – ты вышла поздно…» (1902), «Сгущался мрак церковного порога…» (1902), «Кто плачет здесь? На мирные ступени…» (1902), «Кто-то с Богом шепчется…» (1902), «Люблю высокие соборы…» (1902), «Я – меч, заострённый с обеих сторон…» (1903) и некоторых других – проявляется христианский или близкий к христианскому взгляд на человека и Россию. В них есть понимание сути веры, роли Церкви, религиозное чувство и поведение: «Здесь места нет победе жалких тлений, / Здесь всё – любовь» («Кто плачет здесь? На мирные ступени…»); «Люблю высокие соборы, / Душой смиряясь, посещать» («Люблю высокие соборы…»). Даже в тех случаях, когда герой не понимает церковно-монастырскую жизнь, как в стихотворении «Брожу в стенах монастыря…» (1902), он способен подняться над своим отношением, своими поверхностными оценками и сменить приговор этой жизни на христианское самоосуждение: «Ах, сам я бледен, как снега, / В упорной думе сердцем беден…»
     Однако в восприятии России стал определяющим иной подход. Уже в раннем творчестве А.Блока наметилась чёткая тенденция постижения Бога через разные проявления Вечной Девы: «Я в лучах твоей туманности / Понял юного Христа» («Ты была светла до странности…»). Этот процесс имел и такое направление, когда место Вечной Девы занимала девка, а мир небесный и мир земной, Родина познавались, характеризовались через неё. Данная тенденция проявилась, в частности, в «Осенней воле» – этапном произведении, интересном в нескольких отношениях.
     Как утверждал Г.Федотов в статье «На поле Куликовом», в стихотворении «впервые Русь, родина – «ты», живая, хотя совсем не святая – мать ли, жена ли, любовница?» («Литературная учёба», 1984, № 4.) Думается, ответ на вопрос, поставленный философом, содержится в третьей строфе: «И вдали, вдали призывно машет / Твой узорный, твой цветной рукав.» «Узорный», «цветной» в контексте «Осенней воли» и всего творчества являются опознавательными знаками явно не матери, не жены: третье ключевое слово «призывно», стоящее в ряду с «Русью пьяной», «кабаком», молодостью, погубленной в хмелю, прочитывается как «зазывно», что вносит необходимую ясность.
     Так происходит присущее лирике А.Блока смешение России с любовницей, «Кармен». Поэтому нет никаких оснований рассматривать «Осеннюю волю» с позиций «подключения» к народной традиции, о которой говорил сам писатель в статье «Поэзия заговоров и заклинаний» и на которую указывают некоторые авторы. Осенняя воля созвучна состоянию души героя. Более того, воля эта выражает и сущность Родины, она – то общее, что соединяет героя и отчизну.
     Нельзя не отметить, что традиционному восприятию России на уровне природы («Над печалью нив твоих заплачу, / Твой простор навеки полюблю...») нет равнозначного эквивалента на уровне человека, ибо Родина представлена «Кармен» и «Русью пьяной».
     В стихотворении «Русь» (1906) через природно-мифологические образы сфокусированно выражено языческое, дохристианское видение Родины, характерное для большинства произведений 1904 – 1905 годов, входящих в цикл «Пузыри земли». Хотя в «Руси» и звучит обращённая к отчизне мысль «Твоей одежды не коснусь», но лишь её и касается поэт. Реки, дебри, болота, журавли, колдуны, ворожеи, ведьмы, черти и т.д. – это только одежда Руси, а её сущность в очередной раз остаётся «тайной».
     Качественно новое наполнение мотивы «Осенней воли» и «Руси» получили в «Осенней любви» (1907). В первой части стихотворения и синтаксическая фигура (параллелизм), и перекрёстная рифма второй и четвёртой строки (гроздь – гвоздь) призваны подчеркнуть мысль об однотипности, однородности, однокачественности двух миров – природного (осенняя алость – то есть кровавость – рябины) и человеческого (крестная смерть героя). В результате возникает проблема, вопрос, ответ на который либо отсутствует, либо вызывает сомнения: «И челн твой – будет ли причален / К моей распятой высоте?» Важно подчеркнуть, что таким образом проверяется и сама высота. При этом ясно: речь идёт не о конкретном месте распятия, а о духовном мире человека, его соотнесённости с миром Христа.
     Проблема, увеличивающая масштаб переживаний героя и возвращающая его личность в прежние координаты, – это судьба России. Из слов: «Христос! Родной простор печален! / Изнемогаю на кресте!» – с редкой для А.Блока очевидностью следует, что страдания героя вызваны прежде всего печалью родного простора. Так происходит наполнение и качественное развитие идеи, заложенной в параллелизме первой строфы.
     Вторая часть стихотворения построена на сопоставлении состояния осенней природы с переживаниями героя. Природа, выступающая сначала как первопричина настроения и мироощущения героя, с пятой строфы становится их камертоном. Образ «бывалое солнце» – символ зрелости, старости, увядающей жизни – вызывает возрастающую жалость, однако трудно сказать однозначно о качестве этой печали, грусти, боли. Не случайно данная часть стихотворения заканчивается вопросом, образом, одним из трогательно-трагических, многослойных в лирике А.Блока:

     О глупое сердце,
     Смеющийся мальчик,
     Когда перестанешь ты биться?

     Логика осени, принятая героем как непререкаемая истина, в третьей части произведения переворачивает традиционные представления о человеческих отношениях и мире вообще. Мужчина и женщина характеризуются с хорошо знакомых позиций страсти. О сущности их отношений, «любви» сказано вполне определённо:

     И, верная тёмному раю,
     Ты будешь мне светлой звездой!

     Таким образом, при помощи оксюморона «темный рай» подчёркивается греховность женщины. Это качество не влияет отрицательно на отношение к ней мужчины. Наоборот, он воздвигает героиню на звёздный пьедестал или на место Бога, что воспринимается как устойчивая традиция в творчестве автора.
     Итак, «осенняя любовь» у А.Блока принципиально иная, чем, например, у С.Есенина, в поздней лирике которого «осенняя любовь» – это любовь прощение и прощание, благословение; в творчестве «певца Прекрасной Дамы» – пролог к грехопадению.
     Конечно, можно привести образчик иного, «весеннего» отношения к миру «О, весна без конца и без краю…» (1907), первое наиболее известное стихотворение из цикла «Заклятие огнём и мраком».
     Это произведение пронизано сквозной идеей приятия жизни. При этом, как часто бывает у поэта, взяты преимущественно крайние, противоположные её проявления: неудача – удача, плач – смех, веси – города, «осветлённый простор поднебесий» – «томление рабьих трудов». Генетически героиня «О, весна без конца и без краю…» – родная сестра женщины из предыдущих и последующих произведений: кудри и вариации на тему «змеи» стали общим местом в лирике поэта. Однако «неразгаданное имя Бога» выглядит не только неожиданным, но и кощунственным «штрихом» в данном контексте, одновременно вполне традиционным в творчестве А.Блока. Вызывает недоумение и сама неразгаданность, допускающая разнообразные интерпретации.
     Отношения героев, мужчины и женщины, так же антиномичны, как антиномичен мир. Звеном, соединяющим при всех, казалось бы, разъединяющих с обеих сторон символических «никогда» («Никогда я не брошу щита… / Никогда не откроешь ты плечи…»), является «хмельная мечта», мечта, которая в контексте первой строфы прочитывается как «весна», «жизнь». Поэтому пафос последних строк очевиден: приятие происходящего через приятие ненавидимой и любимой женщины.
     Таким образом, вариант «весенней» любви по сути совпадет с «осенней», совпадает через неизбежное грехопадение, духовную гибель обезбоженного человека. А из всего цикла следует: нет никакой принципиальной разницы между «весенней», «осенней», «зимней» любовью к женщине и Россией. Её определяющая – безграничная воля – неконструктивна, поэтому говорить о любви в традиционно-православном понимании нет никаких оснований.
     Итак, сказанное и по понятным причинам не сказанное, опубликованные мною статьи «Блок и его «Возмездие» («День литературы», 2005, № 6), «Тема Родины в лирике А.Блока» («Литературная Россия», 2006, № 28), «Подземный рост души» («Литературная Россия», 2007, № 16) дают основание не согласиться с блоковской версией о «трилогии вочеловечивания». В своей лирике поэт выразил прежде всего апостасийность человека и времени, их расчеловечивание. Через героя, эгоцентрическую личность, Блок утверждал идеи духовно-нравственного релятивизма, либо возводил (вольно или невольно) пороки, греховную страсть и т.д. в идеал, либо поклонялся человекобогу… В других случаях через амбивалентный (преимущественно) и православный (редко) типы личности поэт транслировал принципиально иное отношение к болезням обезбоженного человека, оставался верен традициям русской литературы.
     
     
     
     Юрий ПАВЛОВ
     г. АРМАВИР,
     Краснодарский край
     
     
     Иллюстрации Ильи Глазунова




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования