Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №36. 05.09.2008

ДЕТИ АННЫ КАРЕНИНОЙ

     Владимир КАРПОВ


      Отгоняй от себя всё то, что мешает
     
тебе чувствовать твою связь со всем живым.
     
Л.Н. Толстой

     В Ясной Поляне шёл ливень. Вековые дубы походили на Льва Толстого. Много, много Толстых. Разгневанных, с разры-вами молний в глазах.
     Под дубом было сухо. Струи стекали по ветвистым бровям Толстого и разрозненными каплями рассеивались вокруг.
     Иван приехал сюда, в обитель великого моралиста, с юной женщиной, чужой женой.
     Толстой колко смотрел каждым деревом.
     Это потом, когда в зимнем слякотном Крыму его вдруг пробьёт озноб, ночная страшная трясучка, и когда в больнице ему измерят давление, прослушают сердце, и всё окажется идеальным, а ночной колотун будет цепляться вновь и вновь, вырывая из чумного сна в кошмар пронизывающей стужи, дрожи, когда на куски развалится реальность и полезут мыс-ли о сглазе, порче, – тогда станут преследовать толстовские глаза дубов.
     Тогда же, в Крыму, он увидит беременную соседку, которая ещё совсем недавно была школьницей, отличницей, меч-тавшей о педагогическом институте, и казалась воплощением целомудрия. Но перед выпускными экзаменами сошлась с местным хулиганом, которого скоро посадили, а она родила от него, и теперь была беременна снова от парня, брата по-други, который только что вышел из тюрьмы.
     Малолетних, не готовых к воспитанию мам, он встречал по России и теперь по Украине немало, и всеобщая радость по поводу повышения рождаемости увиделась ему делом сомнительным.
     Пасмурный тяжёлый взгляд из Дубовой рощи смотрел так, будто во всём этом был повинен он. И тогда у него роди-лось смутное подозрение, кто это его сглазил.
     Как звали кобылу Вронского? Да, Фру-фру. А как детей Анны Карениной? Что с ними стало? Про первого, сына, Серё-жу, он помнил: мальчик остался с отцом, Карениным. А девочка, дочка от Вронского? Была же дочка-то?! И как, вообще, мать двух детей угодила под поезд? Он полез в роман, с удивлением вычитал, что и дочку взял на Л. Н. Толстой на прогулке в Ясной Поляневоспитание Каренин. Во, мужик! Но это его мало утешило. Как ей расти, дочке? «Несчастный ребёнок! – сказала няня, шикая на ребёнка, и продолжала ходить», – так начиналась жизнь девочки. Сыну тоже невесело взрослеть с тем сознанием, что мать покон-чила с собой. Ведь все вокруг будут об этом говорить, до скончания века будут! Но для него «папа» – хотя бы родной. А для девочки, которую крохотной непутёвая мать называла ласково «Ани» и которая, когда вырастет, станет носить такое же, как у матери, имя: Анна Каренина? Каково ей во всём этом?
     Если верить библейским пророкам, то и вовсе беда: «Дети прелюбодеев будут несовершенны, и семя беззаконного ложа исчезнет. Если и будут они долгожизненны, но будут почитаться за ничто, и поздняя старость их будет без почёта. А если скоро умрут, не будут иметь надежды и утешения в день суда; ибо ужасен конец неправедного рода» – гласит Книга премудростей Соломоновых. Не лучшее предрекает и Книга премудростей Иисуса, сына Сирахова: «Лучше один праведник, нежели тысяча грешников, и лучше умереть бездетным, нежели иметь детей нечестивых, ибо от одного ра-зумного населится город, а племя беззаконных опустеет».
     Так или иначе, как старик Каренин ни крутись, а с такой порослью русской аристократии так и видится алая заря 1917 года.
     Но все эти мысли явились потом. А пока Иван развернулся к женщине, к её льнущей стати, любящему взору, спадаю-щим волосам. И, глядя на путанные, как его жизнь, ложбинки древесной коры, видел себя героем, заезжим гастролёром на сцене Ясной Поляны, где в кордебалете принимали участие великий классик и его великие творения.
     Он хотел думать так, как думать стало принято. Дед был моралистом, осуждал прелюбодеяние, за воздержание рато-вал. А сам наплодил тринадцать детей в семье, на стороне, как считали прежде, одного, а ныне поговаривают, что чуть ли не вся Ясная Поляна до сих пор на него похожа. Под старость, оно и мы будем сурово грозить указательным пальцем, и хмурить брови.
     После болезни Иван заново откроет повести «Крейцерова соната», «Дьявол», – и удивится, что они написаны челове-ком, которому только что перевалило за шестьдесят. Если в восемьдесят Толстой ездил верхом, то каков же он в эти го-ды? Спустя год Толстой начинает работать над «Отцом Сергием», где ставится, по существу, всё тот же вопрос: как со-размерить Божье предназначение и плотскую страсть? Духовное и животное в человеке? Где твой свободный дух, если так зависим? Почему ты человек, когда твои нравственные личностные ценности улетучиваются как мираж перед реаль-ностью «босоногой, с засученными рукавами» бабы?
     Молодой блестящий гвардеец Касатский – будущий отец Сергий – мог счастливо прожить со своей избранницей всю жизнь, не узнай он до поры, что она – обыкновенная грешная женщина, да ещё любовница так почитаемого им госу-даря. Гвардеец уходит в монастырь. И далее Толстой ставит, казалось бы, иные вопросы: что праведнее и органичнее для человеческого пути, отшельническая жизнь или мирская? Соблазнов много: и стяжательство, и жажда слава, и гор-дыня. Но основные муки герой претерпевает всё-таки из-за того предмета, который и привёл его в монастырь: женщина!
     Поздышев из «Крейцеровой сонаты» рассуждает так об унижении и власти женщин: «Точно так же как евреи, как они своей денежной властью отплачивают за своё унижение, так и женщины. «А, вы хотите, чтобы мы были только торговцы. Хорошо, мы, торговцы, завладеем вами», – говорят евреи. «А, вы хотите, чтобы мы были предмет чувственности, хоро-шо, мы, как предмет чувственности, и поработим вас», – говорят женщины… Женщины устроили из себя такое орудие воздействия на чувственность, что мужчина не может спокойно обращаться с женщиной. Как только мужчина подошёл к женщине, таки подпал под её дурман и ошалел. И прежде мне всегда бывало неловко, жутко, когда я видал разряженную даму в бальном платье, но теперь мне прямо страшно, и хочется крикнуть полицейского, звать защиту против опасности, потребовать того, чтобы убрали, устранили опасный предмет».
     Продуманной власти светских женщин Отец Сергий нашёл противостояние. Но перед неприкрытой хитростями, пер-возданной плотской женской властью отшельник не устоял.
     
     Отец Сергий, а с ним и Лев Толстой, решает противоречия между монастырским путём жизни и мирским в пользу последнего. Но, увы, мы так и не узнаем, как в миру, сначала став безымянным странни-ком, потом, живя в Сибири на заимке, где работает у хозяина «в огороде, и учит детей отец, и ходит за боль-ными», отец Сергий решает свою главную проблему монашеской жизни: влечение к женщине? Что, благода-ря детям или больным побеждена похоть? Естественная тяга к продолжению рода?
     

     И правильно, что не узнаем. Прелюбодеяние – оно и в миру прелюбодеяние. Причём по Толстому, прелюбодеяние – это не только измена жене или мужу, не связь вне брачных уз, – это отношение к женщине как к предмету наслаждения, даже если это жена.
     Человечество с той поры в этом вопросе стало очень продвинутым. Нехлюдов в «Воскресении», скажем, овладел, как предметом наслаждения, Катей Масловой, так потом каялся, в Сибирь за ней поехал!
     Ивану довелось участвовать в одном судебном процессе. Молодая женщина подала иск «по установлению отцовства» на мужчину, у которого она училась почти десять лет, Михаил Врубель. Свидание Анны Карениной с сыномпотом служила ему, как руководителю предприятия. Мужчина был человеком известным и почитаемым в городе, женатым, связи с ней не признал. И всё его окружение, чиновники, с кото-рым пил водку в банях, просто сплотились против девочки, дав бой по отстаиванию «доброго имени». То, что ребёнок растёт, и похожий как две капли воды на этого почтенного воспитателя, – всем до фонаря! Когда современный Нехлюдов выиграл процесс, ему пожимали руку, будто это была победа в чемпионате Европы по футболу.
     В рассказе «Франсуаза» матрос встречает в борделе свою сестру, и рыдает. Нынешний герой «Франсуазы» должен встретить в борделе дочь, и даже не всплакнуть. А то и «оттянуться по полной программе».
     Легко также представить некую путешественницу, встретившую в аналогичной ситуации брата. Она будет очень горда: так романтично – брат стриптизёр или альфонс! Женщина, наконец, завоевала право пользоваться мужчиной, как пред-метом удовольствия.
     Давно ли мы видели на экране красивую домохозяйку, мать семейства? Зато с прославлением проституток могут по-спорить разве что гомосексуалисты или трансвеститы, удалившие за исторической ненадобностью мужские гениталии.
     А они и, правда в сегодняшнем представлении о мужественности, не нужны. Герой боевика может трясти накаченны-ми телесами, красуясь ими, как баба, стрелять без разбору, но если в его башке не возникает вопроса – зачем? – если он не стремится понять течение времён и моделировать завтрашний день, то есть формировать сознание, а хлопочет только о выживании, то он женщина.
     А кто воспитывал сына Андрея Болконского, человека чести, духовной стойкости. Милый Николай Ростов, мужчина иного склада. А будут ли наделены мужским духовным началом дети умного, тонкого, мягкосердечного Пьера Безухова, несущего в себе неопределённость родовой принадлежности?
     В российских средних школах старшеклассники на переменах обнимаются. Ивану, как человеку, учившемуся в совет-ской школе, удивительно уже то, что они в школе обнимаются. Но, заметьте, обнимает, или сидит рядом, положив руку на плечо друга, всегда девочка. Именно так, как в годы его юности обнимал парень. Правда, обычная жалоба современных молодых жён состоит в том, что муж ничего не хочет, ничего не надо, пива попить, на компьютере поиграть да поспать. Так он ещё в твоих объятьях спал!
     Российские матери-одиночки, как правило, зависимы и часто не подготовлены отвечать даже за себя. Крымская со-седка, сама ребёнок, к лету уже с двумя на руках. Это повсеместное явление: на улице могут жить замечательные маль-чики, скромные, застенчивые, думающие. Но если есть хорошая, добрая девочка, то она обязательно найдёт самое по-следнее отрепье. Конечно, это есть и в женской природе – тяга к решительному, сильному мужчине. К змию. Но сегодня сказывается и бесконечная романтизация «крутых», отвязанных, плохих показных парней. Силу перепутали с наглостью и бессовестностью. «Залетит» от него, пьяного или наколотого, где-нибудь в подъезде или в дорогой сауне, и мучается по-том с сынишкой, клянёт мужчин. Хотя сама устроила себе такую жизнь и запустила в мир ген насильника. И ведь не того, нахрапистого, клянёт, а другого, который всегда стоял в сторонке, смотрел на неё во все глаза, но так и не подошёл.
     С тем, застенчивым, тоже происходит казус: он начинает выпивать, чтобы «раскрепоститься». По пьянке знакомится с женщиной, и вместе они выпивают, пока дружат, им хорошо, и кажется, что есть серьёзное взаимопонимание. Женятся, и узнают, что трезвые – они совсем иные люди.
     Много ли сегодня найдётся людей, которые ответят: зачем они занимаются любовью, женятся, рожают детей? Как, впрочем, и зачем живут, жируют или тратят, пьют или становятся олигархом?
     Для того чтобы произвести потомство от породистой собаки, человек прослеживает её родословную. Породистых ко-был, понёсших от непородистых жеребцов, коневоды вообще выбраковывают. Чтобы вырастить картошку, человек выби-рает сорт на семена, готовит почву, понимая, как это непросто. А зачатие ребёнка происходит, как у беспризорных псов, на помойках, по факту: «залетела»! И никто не увидит в том греха. Как же, любовь. А как сделать аборт – вдруг проснётся у всех православное сознание, заговорят о грехе. Рождение ребёнка в нашем понимании всегда благо, и мы с умилени-ем повторяем «Ребёнок – от Бога». От Бога всё на земле: и сорняк, и добрый злак, и Пушкин, и Чекатило.
     Господ даровал жизнь, но Господь по грехам их и губил целые народы. Через наш выбор – Бог говорит с миром.
     Когда ныне в ТВ показывают так называемых «скинхедов» и под их действия подводят идейную базу, то хочется спро-сить: вы вблизи этих мальчишек видели? Какая идея, когда не дали ни воспитания, ни нового, ни старого, – это дети ре-форм, с убитым духовным миром, с соответственной животной инстинктивной агрессивностью.
     Сын Божий примет всех. Всех обоймёт любовью. Если только мы не утратим способности к любви и покаянию, не пре-вратимся в биологических существ, наделённых сексуальным и жевательным инстинктом, или только жевательным.
     Века отбором невест или женихов занимались «мамки», «бабки», «повитухи», «мудрецы», велись родовые книги с ха-рактеристиками предков. Ныне есть наука генетика, докопавшаяся до невообразимых глубин в изучении наследственно-сти. До сорокового колена можно установить принадлежность человека к расе, этнической принадлежности. Согласно весьма доказательной версии, каждый двухсотый мужчина на территории Центральной Евразии, независимо от нацио-нальности, потомок Чингисхана. Если мы утратили законы сохранения рода, отбросили моральные нормы, если не под силу нам духовная жизнь, то давайте обратимся к научным законам генетики. Но современному человеку претят любые системы, никто не может посягать на его так называемую свободу, и он ведёт себя, будто только что откушал яблоко с древа познания.
     
     Устами Поздышева Лев Толстой гласит: «Человечество живёт, перед ним стоит идеал и, разуме-ется, идеал не кроликов или свиней, чтобы расплодиться как можно больше, и не обезьян или парижан, что-бы как можно утончённее пользоваться удовольствиями половой страсти…»
     

     В летнем Крыму, в отсвете открытого кафе, Иван наткнулся на пару, справляющую на каменном постаменте нехитрую любовную утеху. Испытал ли он неприязнь, какое-то осуждение? Нет. Поразился красоте прогнутой девичьей спины. И свернул в сторону, делая вид, будто идёт мимо и ничего не замечает. Однако видел, как пара распрямилась. И он пола-гал, что спугнул их, и люди сейчас торопливо начнут одеваться. Но девушка просто сменила позу, сев на камень и широко раскинув на редкость красивые ноги. Чужие глаза её, что называется, заводили.
     Спустя день, другой Иван увидел, как неподалёку от набережной, на возвышении волнореза, в полуночном свете де-вушка с тонким станом челноком прыгает на парне. Сексуальная публичность, безусловно, явление, навеянное миром виртуальной демонстрации половой близости.
     Иван представил Толстого рядом: предполагая, что классик должен ужаснуться. Но, как ни странно, Толстой в его во-ображении ответил то, что некогда ответил Сталин, когда ему доложили о любовной связи Рокоссовского. «Что делать будем?», – спросил Берия. «Что дэлать? – повторил вождь, – за-авидовать будем».
     В сравнении с идей страны, как трудовых лагерей, идея «обезьян и парижан» выглядит привлекательнее. Но всё дело в том, что это не идея обезьян. Это рыночная идея с её необходимостью превратить потребителя – то есть человечество – в существ с упакованным сознанием, устремлённым к удовлетворению потребностей, к удовольствию, ибо за удоволь-ствие надо платить. И нормальный человек должен бы сопротивляться рыночным постулатам, сохраняя человеческое в себе, но не мы, не наше общественное мнение, самым трепетным и искренним образом обслуживающее рыночную идею, как прежде обслуживало идею диктатуры пролетариата.
     Кто напишет современный «Домострой»? Смотреть ли молодожёнам порнуху, и как к ней относиться, если всё равно её покажут? Как почувствовать аромат любви, если до свадьбы перебрано несчитанное количество «партнёров». Как вер-нуть понимание того, что близость – это не достижение экстаза за счёт механических телодвижений, а создание нового мира, слияние душ, может быть, прикосновение к неведомой вечности, откликающееся через женскую матку рождением новой жизни.
     Тогда, на набережной, Ваня засмотрелся на подлунное играющее море и не заметил, как пара на волнорезе оделась, и молодые люди пошли в его сторону. Её походка была лихорадочно устремлённой, жёсткой – типичная «офисная» вышко-ленная девочка. К той поре зимняя напасть давно миновала, Иван был здоров, сказывался, как в таких случаях говорил Толстой, избыток пищи, и вместе с женщиной морской волной прокатился кобылий сексуальный зов.
     Парень, упитанный, холёный, по виду благообразный офисный служитель в очках, фосфорился ощущением удальца и победителя.
     И следующим вечером в жизни Вани нарисовалась златокожая прима местного стриптиза с плечами и статью Анны Карениной. И Ваня ловил себя на том, что рядом с ней тоже сияет, как масленый блин, и также вышагивает с чувством, будто получил пояс чемпиона по боксу в тяжёлом весе. А уж ему-то было не знать, что женское чрево – это часть магмы невидимого мирового океана, бурлящего, дышащего, живущего отдельно от женщины. Как можно победить бесконечное хлюпающее болото, рождающее в жаркий день потоки человеческого комарья, сунув туда отвёртку?
     
     Иисус, сын Сираха, сказал: «Человек, блудодействующий в теле плоти своей, не перестанет, пока не прогорит огонь». Толстой уверял: «А быть блудником есть физическое состояние, подобное состоянию мор-финиста, пьяницы, курильщика».
     

     А не блудником ли сегодня устраивается вся жизнь? – стал патетически думать Иван. – Ему надо добиться женщины, и он шевелится, носится, он беспокоен, один хочет заработать денег, уверенный, что при деньгах у него всегда будут женщины. Другой знает, как говорил Федя Протасов из «Живого трупа», что для любви нужна игра, и любви алчет, стра-сти, как тот же губивший себя Протасов, увлёкший за собой цыганку Машу, казалось бы воспитанную только на корысти, на способности влюблять в себя, чтобы иметь деньги и при этом готовую пойти за Федей безоглядно. Потому что жила в нём – игра, и в ней играла, бродила душа. И пусть любовь их была обречена, не имела будущего, но они пережили её, мимолётную, подлинную страсть! А что ещё нужно в жизни, кроме вкуса алых ягод, созревающих так ненадолго?! Только разбуженная, вызволенная душа, душа заигравшая делает близость между мужчиной и женщиной не предметом теле-сного удовольствия, а тем, чего в мире так ищет человек, – мигом самоотречения, выхода из тлена, и может быть, при-косновением к тому, что есть жизнь вечная. Такой блудник готовит свою душу, призывая на помощь и мировую культуру, и познания, он вечный сеятель, возделывающий, как почву, душу свою, и вечный старатель, моющий из породы злато, вечный путник в душе своей. Уберите его, такого блудника из жизни, и первыми объявят протест женщины, даже самые целомудренные, ибо кто же ещё посмотрит на них с вожделением, за которое справедливо надлежит вырвать глаз и ко-торое подхватывает женщину и несёт, как на крыльях, даже если в руках её таз с загаженными пелёнками.
     Но Ваня также знал: отношения между мужчиной и женщиной должны завершиться тем, что предусмотрено природой, – ребёнком. И когда этого не происходит, то женщина остаётся, как разрыхлённая, но не засеянная почва.
     Блудник – остаётся перед жизненным противоречием, теряя на пути клочья души.
     И дай ему Бог не превратиться в распутника, для которого женщина – предмет ненависти и презрения. Впрочем, для него и мужчина может быть предметом ненависти, потому распутник чаще всего удовлетворяет похоть без разбора пола. Для него главное: сделать из человека животное.
     Ивану несколько раз довелось участвовать в банном застолье, где очень богатый мужчина постоянно бахвалился тем, как он имел связь с женщинами, которые, по большей части, у него работали. Рассказ всегда сопровождался унижающи-ми женщину деталями. Пятидесятилетний мужик срывался на самый радужный гогот в подростковой уверенности, будто срам может быть предметом гордости. Люди вокруг, вполне зажиточные, но беднее, все бывшие инженеры, явно пере-живая неловкость, натужно смеялись или выдавливали отупелое раздельное «хи-хи». При этом о своей жене любитель похабить женщин говорил очень уважительно, а при слове «мама» просто ронял слезу. И Ваня понял: на свой лад, как в тюремном мире, у человека существуют чёткие нравственные градации: «жена, мать – это святое. И не только свои. Если ты чужая жена и мать – будь ею. Но если ты, тварюга, ложишься под меня, потому что я хозяин или богатый, то я тебя, как тварюгу, и буду пользовать». К сожалению, женщины, да и мужчины, польстившиеся на сказки о богатых, на приду-манный дешёвыми литераторами мир «гламура», в разрекламированности насилия, полюбили унижение, принимая его чуть ли ни за дар свыше, и в благоговейном порыве подобострастия сами лезут в грязи поваляться.
     
     После южной парной ночи вновь открытый Толстой отрезвил и буквально встряхнул Ивана существом вопроса. Во время войны, когда люди гибли от пуль и штыков, а прекрасная Эллен, жена графа Безухова, металась меж двух любовников, иностранного принца и русского вельможи, приняла католичество, в распо-ложении к обворожительному французу иезуиту. И вдруг внезапно умерла от неясной хвори.
     

     И казавшиеся с вечера привлекательными девочки с выставленной напоказ сексуальностью увиделись безносыми по-сланницами преисподней с железными косами на взмахе! Сгинь, нечистая! Притаись, блудник, живи со старухой женой: нет ничего сладостнее на земле, чем нянчить общих внуков!
     Так, а что же там, в Сибири, сталось с отцом Сергием? Если женился, то «прилепился к жене своей». Не женился, – не совладав с собою в монашеской жизни, далеко от этой привязи не ушёл. Ветхозаветные пророки Завет Божий видели в продолжении и сохранении рода, и, естественно, были женатыми людьми. Христианские заповеди направлены на спа-сение души, здесь пророка и проповедника трудно представить женатым.
     Отец Сергий, найдя благо в мирском служении людям, так и не сможет разрешить противоречия между зовом плоти и необходимостью духовного подвига.
     «…Женщина, наперекор своей природе, должна быть одновременно и беременной, и кормилицей, любовницей, долж-на быть тем, до чего не опускается ни одно животное», – восклицает Поздышев, взывая мужчин к ответственности.
     Из сегодняшнего дня видно, если из забот женщины убрать хотя бы что-то одно – беременность, кормление или лю-бовницу, – выходит нечто противоположное тому общественному благу, за которое и ратовал Лев Николаевич.
     Иван мысленно предложил жёнам, рожавшим ему детей, на время беременности и кормления прекратить половую близость. Обе они ответили одинаковой улыбкой, сдержанной и завлекающей, как у Моны Лизы, рассекретив её зага-дочность. У него жёны были настоящими женщинами!
     Настоящей женщиной была Анна Каренина. Она хоть и выщелкнулась из течения жизни, предвещая распад аристо-кратического лада, но всё делала ради любви. И под поезд бросилась только потому, что не видела больше возможности завоевать его, любимого, навеки приковав к себе. Лев Толстой в предисловии к рассказу Чехова «Душечка» пишет о том, что автор хотел осудить героиню, отсталую с точки зрения женской эмансипации, но, как настоящий художник, невольно её восславил. Толстой также хотел вывести на чистую воду, как делился замыслом с Софьей Андреевной, женщину из аристократического слоя, но падшую. И восславил, влюбил читателя в женщину, любящую до безумия.
     Поэт Юрий Кузнецов говорил, что мужчина ходит вокруг вселенной, а женщина – вокруг мужчины. Поэтично! Только всё наоборот, мужчина, может, и рвётся пройтись вокруг вселенной, но ходит вокруг женщины, как телок, пасущийся на привязи в отведённом кругу. Причём женщина, пока она не получила мужское семя, – это одна женщина, женщина ро-дившая – совершенно другой человек.
     Мужчина живёт мечтой, выстраивая завтра, никогда не меряясь с настоящим.
     Какой удивительной женщиной была Софья Андреевна Толстая! Это же такого мужика удержать! Она уж ему и детей рожала, со счёту собьёшься, и вёрсты рукописей его переписывала, и в пруд бросалась, выбрав где мельче, но потребо-валось, утонула бы, а Лев Толстой остался бы при ней.
     «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». В годы перест-ройки Иван не раз говорил, что время изменило эту толстовскую мысль, и теперь каждая несчастливая семья несчаст-лива одинаково, потому как одинаково задавлена бытом и выживанием. Минули годы, материальный уровень жизни не-множко подтянулся, несчастье вновь разветвилось в многообразии. А вот счастье?
     Семья Толстого в понимании Ивана, безусловно, была счастливой семьёй. Да, были размолвки с Софьей Андреевной, и ревность, породившая «Крейцерову сонату», и неприятие её высказываний в прессе, и в судьбе губящего в разгуле жизнь Феди Протасова выражена судьба сына, и, наконец, его уход на восемьдесят третьем году жизни из Ясной Поля-ны. Он уходил от семьи, как бы отслаивающейся от него в жизнь, им отвергнутую; уходил от почитателей, вместо вопро-сов бытия, сующих ему клочки бумаги для росписи; от последователей, знанием точных ответов искоренявших саму мысль; от журналистов, пугавших вспышками фотографических камер; от паломников и чёрт знает кого, когда старику невозможно было по необходимости справить надобность: известная киносъёмка Толстого, когда он идёт в одну сторону, а потом резко возвращается, запечатлела как раз этот казус – классик шёл в уборную, а она была занята! А там, в русских просторах, с этим проблем не было. Там текла естественная жизнь, и где-то там, в Оптиной ли пустыни, в бедной ли кре-стьянской избе, рядом с простой русской бабой – ибо нет ничего на Руси без бабы? – жила, должна была жить истина, правда, подлинность. Он шёл от придуманных человеком институтов власти, перевирающих для своей выгоды даже сло-во Христа. Он, нарисовавший многообразное бытие в образах художественного мира, уходил в иное бытие реальности.
     Была ли ноша тяжелее, чем крест Сына Божьего? Знал ли кто такую муку, как Авраам, своими руками привязывающий любимого сына своего к жертвеннику?
     О дереве судят по плодам его.
     Рассыпавшееся по свету семя Толстого дало многочисленные добрые всходы, и через тысячелетие, вполне возможно, толстовский мужской Y-хромосом по распространению в мире будет соперничать с племенем чингизитов. При этом по-томки – дела многих из них на виду – несут в себе нравственные заповеди великого предка. Жив – дом его. Труды – веч-ный посев и нескончаемая жатва.
     Нет иного счастья среди людей.
     Толстой, потерявший в полтора года мать, целенаправленно строил счастливую семью. Выбирал жену, присматрива-ясь, взвешивая, сравнивая. Как Левин в «Анне Карениной», устраивал, расширял хозяйство. И чем больше он любил, вкладывал сил и души в семью, в поместье, тем крепче прирастал ко всему сущему вокруг и оказывался несвободным.
     Лев Толстой, рождённый, как Моисей, вести свой народ из рабства в землю обетованную, как царственный Будда ис-кать путь освобождения от страданий и жизни, достигая блаженной нирваны, и как Христос странствовать по Иудее, взывая к любви и прощению! Лев Толстой, в котором жил и дикий, гордый Хаджи-Мурат, смешной в своих человеческих притязаниях на Божью власть Наполеон, влюбчивая плясунья Наташа, воплотившая себя в материнстве! Божье Творенье отображалось в нём, а он жил в Ясной Поляне, становившейся для него не больше монашеской кельи или камня, на кото-ром три года простоял Серафим Соровский. И как для отшельника камень, или родник, к которому тот припадал, сходя с камня, для Толстого делалась Ясная Поляна невыносимо дорогим, привязывающим, приковывающим. С той разницей, что камень – всегда был готов к стопам отшельника, а рождённые дети, они то болели, то капризничали, то вообще вы-ражали расхождение во взглядах, но они были родными, и с этим нельзя было ничего поделать. Тянули к себе посажен-ные деревья, сады. Стал привычен и необходим голос жены, её отклик на мысль, труд, книгу, её понимание! А она подчас не понимала, ну, не понимала! И в эту связавшую по рукам и ногам жизнь, устав дожидаться, чтобы поговорить, вдруг врывался Сократ и стоял над душой с чашей яда, и Христос скромно заглядывал, муча невозможным для человека все-прощением, и невзрачный, неодолимый в совестливости своей капитан Тушин, вдруг хватанув рюмку, махал рукой, мол, а ну его, давай к орудию, и по французу, по французу! Людская жизнь, всё земное бытие виделись мимолетными и ма-ленькими перед тем вечным, единым, во что рано или поздно уходит человек, и готовить этот уход он обязан ещё здесь, на земле, искореняя зло и заботясь об общем благе. Келья Ясной Поляны сужалась, утягивала, требуя земных хлопот! Но самое страшное, не тогда, когда жена не понимала, и даже совершенно оказывалось неважным, понимает она или нет, – исчезал воздух, когда не было от неё ответа. Час нет, другой, нестерпимо, а к вечеру она вдруг шла с музыкантишком и взмахивала рюшечками на рукавах с такой страстью к жизни, будто и слыхом не слыхивала о Будде!
     А уж каково было ей, жене, матушке, во всём этом, ведь не только работы через край, ведь, чтобы ни случилось с геро-ями произведений, со страной, с неразумным человечеством, во всём виновата она! Недоглядела!
     Заточенье счастливой семьи! От несчастья человек масштаба такой ответственности, как Лев Толстой, никуда бы не ушёл, а уйти он мог только от счастья, ссучивавшего душу до размеров счастливой привязи.
     Перефразируя ещё раз мысль Толстого, можно сказать: каждая несчастливая семья несчастлива по-своему, а все счастливые семьи – несчастливы одинаково.
     
     Хотите стать великим или, по крайней мере, добиться многого в жизни, поставьте себя в безвы-ходное положение – создайте счастливую семью. Для этого, правда, нужно обрести такую жену, как Софья Андреевна – жена Толстого, или Анна Григорьевна – жена Достоевского, которая стенографировала за ним, расшифровывала и также по нескольку раз переписывала с черновиков горы рукописей мужа и торопилась рожать детей.
     

     О значении женщины в жизни мужчины можно судить по двум бракам Фёдора Михайловича. Первая его жена, Мария Дмитриевна, уже имевшая ребёнка от предыдущего брака, с трепетом, как к редкой личности, относилась к местному учителю гимназии. А Достоевский был для неё фигурой обычной, незначительной, и она крутила из него верёвки. «В та-ких условиях Гоголь бы ничего не написал!», – восклицал он в сердцах. «Но ты же не Гоголь!», – раздавался смех в ответ. Именно при жизни с ней будущего классика, прошедшего эшафот, каторгу, солдатчину, разбила эпилепсия. Работа не шла, правда, зато потом эта женщина стала прообразом ярких героинь его произведений. Вторая жена, Анна Григорьев-на, верила в писателя больше, чем в Гоголя или в кого бы то ни было, почитала как человека, и при жизни с ней в основ-ном Достоевский и создал свои гениальные романы.
     Если бы Толстой прожил в семье не полвека, а как Достоевский, – четырнадцать лет, то опочил бы в таком же ощуще-нии семейной идиллии.
     Всё сказано. «Добродетельная жена – венец для мужа своего; а позорная – как гниль в костях его», – гласят Притчи Соломона. «Жёны, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, – взывает Апостол Павел. И продолжает: – Мужья, любите своих жён, как и Христос возлюбил Церковь и предал себя за неё». И уж куда как проще: «Не прелюбодействуй».
     Не растекайся жижею и топью, устремляйся руслом в море, океан.
     …Незнакомка шла по аллее Дубовой рощи, порыв ветра взвихрил её распущенные волосы, она придержала их рукой, убирая с глаз, и невольно выстрелила взглядом, угадав в глаза идущего навстречу Ивана. Они улыбнулись друг другу, как люди, объединённые одной любовью, Ясной Поляной, замедлили шаг и стали оборачиваться, будто вспоминая, где прежде встречались? И вновь глаза её из-под руки с блеснувшим обручальным кольцом и взвившихся косм, в застенчи-вости, были направлены прямо на него. Сердце Вани вздрогнуло, запрыгало, как жеребёнок на аркане, и помягчал вдруг хмурый взгляд, смотревший стволами дубов, и стаяли только что возведённые в душе Египетские пирамиды, и голова решительно перестала понимать, почему же нельзя, когда всё равно всё уже – на-ча-лось.
     

Владимир КАРПОВ




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования