Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №39. 26.09.2008

СМЕЙСЯ, ПАЯЦ!..

     Виктор КОКЛЮШКИН
     Володька позвонил:
     – Пойдёшь в музей?
     – В какой?
     – Ну, на Петровке есть музей... закрытый. Приезжай.
     Я приехал в редакцию. Володька сидел за столом и внаглую быстро переписывал новости из «Вечёрки», меняя слова «состоялась встреча» на «прошла встреча» и т. д.
     Переписал, скинул материал и освобождёно сказал:
     – Ну, всё!
     Судя по интонации, мы должны были выскочить из кабинета, а на самом деле – он выудил из портфеля бутылку портвейна и достал стаканчики «Аэрофлота», когда-то им из самолёта прихваченные.
     – Давай быстро! – поторопил он. – А то опоздаем!
     И... не торопясь наполнил стаканчики.
     Выпили. Володька откусил полконфеты и схватился за телефон.
     – Сейчас! Сделаю ещё один звонок и пойдём!
     Звонил он всегда так часто, что, казалось, бегал по Москве не по делам, а только от аппарата к аппарату. Если приходил куда-то, первое, что спрашивал: «Где тут от вас позвонить можно?»
     Отзвонившись и допив бутылку, мы вышли на улицу. Был 1978-й год. Трамваи были красного цвета, троллейбусы синего, в чёрных «Волгах» ездили начальники, люди творческих профессий предпочитали джинсы, кожаные пиджаки или замшевые куртки.
     Володька был в джинсах и в пиджаке из кожзаменителя.
     Я был одет попроще, таких, как я, можно встретить на улицах многих европейских и североамериканских городов: высокий, худой, взгляд задумчивый, пиджак буклированный, а походка, будто человек заблудился и не знает куда идти.
     На метро доехали мы до «Пушкинской», оттуда бульваром до Петровки, Вот тоже народ наш православный: церковь Святой Варвары – улица Варварка, монастырь Сретенский – ул. Сретенка, Высокопетровский — Петровка. Коротко и запанибрата.
     Дошли до Петровки, а там налево, да направо – тут тебе и МУР легендарный. Выписали нам пропуска, и окунулись мы в его нутро, поджав хвост, любопытствуя..
     В маленькой комнатке в гнёздах пистолеты, револьверы, маузер... за каждым преступление, чья-то судьба. Экскурсоводствующий майор показал золочёный, с растительным орнаментом браунинг: «А это лично Берии. Почему-то у нас оказался... Посмотрите».
     Но я поосторожничал взять, будто заразный он.
     Потом перешли в две другие комнаты, смежные, и там меня удивил станок фальшивомонетчика. С гордостью за умельца майор рассказал, что на следственном эксперименте тот за двадцать минут изготовил печать их отдела. А деньги печатал не для пьянок в «Арагви» и покупки машины, а для изобретательства. Были там ещё экспонаты, но меня заинтересовал изобретатель, я спросил: «Сколько ему дали?» и узнал, что он помещён в психбольницу, потому что признан сумасшедшим.
     После музея мы отправились обратно в редакцию. Володька был «свежей головой», однако пройти мимо «Гвоздики» не мог. За столом с нами скоренько угнездились ещё собратья по перу. Они шумели, галдели, а я всё думал про фальшивомонетчика: да, он ограбил, хотел ограбить государство, но не людей, он не вытащил кошелёк у старушки, не отнял рубль у пионера, не обсчитал домохозяйку в магазине, он хотел взять у государства маленькую толику того, что оно недодаёт своим людям, и потратить деньги не на капризы любовницы, а чтобы реализовать свой талант. «А не это ли самое главное?!» – думал я, глядя на гомонящих, сующих в тарелку окурки газетчиков, у которых тоже был свой талант, пусть маленький, но свой, родимый, кровный. И они всегда говорили после второго-третьего стакана, что завтра, с утра, обязательно сядут за настоящую работу, вот только разделаются с делами, расплюются, скинут с себя эту обязаловку, а он... он не ждал, не клянчил – сам хотел добыть денег, не кланялся в пояс, не лицемерил, не обивал пороги в Комитете по изобретениям, а может, обидели его там отказом, непониманием...
     
     

***


     Прошёл год... и судьба занесла меня в усадьбу Мальвинское, то есть у нас она числилась как усадьба, принадлежавшая Черткову – сподвижнику Л.Н. Толстого, а в действительности – филиал психиатрической больницы. В силу каких-то причин больница решила освободить здание и его нужно было принять по акту.
     Если бы Чертков знал, во что превратится его усадьба, он бы сам с ума сошёл. Сумасшедших уже выселили, осталось только несколько тихих, помогавших догружать, перевозить вещи в основную больницу, расположенную, кстати, тоже в усадьбе, только в большой кирпичной. А тут – дом деревянный, внутри всё белое и между этажами – сетка, тоже белой краской крашенная. От этой белизны назойливой аж озноб по телу. Я даже спросил у одного сумасшедшего, который вытаскивал хлам из подлестничной каморки: не раздражает ли белый цвет? На что он, посмотрев на меня внимательно, спросил: «А разве это белый?» И засмеялся.
     Осмотрел я дом, подписал совместно с медначальником акт, а печать поставить – нет печати. Поехали мы в основную больницу – прямо, потом налево и налево, а если направо – там другой сумасшедший дом, я туда тоже ездил: поселковый совет и главврач просили разрешения сломать церковь, что стояла посреди маленькой площади и мешала разворачиваться автобусу. Помню, шёл вдоль высокого бетонного забора, за которым раздавались голоса больных, и думал: как хорошо, что забор высокий! Но тут он неожиданно кончился и остались только столбы, а больные в синих халатах с лопатами и граблями в руках – рядом. Я голову в плечи и – ходу. Потом спросил главврача: «А почему забор только наполовину?» Он глянул на меня снисходительно, как на сумасшедшего, и объяснил: «Денег выделили столько, что на них можно было сделать или маленький вокруг всей территории или большой, но наполовину» . Сейчас в той церкви, наверное, службы идут и батюшка сельчанам грехи отпускает...
     Поехали мы налево, и здесь нас обогнали две иномарки, которые в то время были большой редкостью. Когда мы подъехали, они уже стояли во дворе больницы. Я спросил у подвернувшегося санитара: «Что за машины?» Он помолчал, а потом, понизив голос, с важностью сказал: «Это к одному нашему психу ремонтироваться приезжают. Он и приёмники заграничные ремонтирует и телевизоры!»
     Почему-то я сразу подумал, что это тот фальшивомонетчик, захотелось увидеть, поговорить, но судьба торопила закончить дело и мчаться, лететь, ползти к своему дивану – свидетелю и соучастнику создания юмористических произведений. Если бы я тепереший мог подкрасться к тому молодому, я бы розгами! Розгами! Не вырезай листья! Сажай дерево, а листья сами на нём вырастут! Не выдумывай, а смотри вокруг и записывай! Запоминай! Потому что не выдумать тебе твоими куриными (петушиными) мозгами то, что выдумывает жизнь!
     Обидно же! Изъездил столько усадеб, монастырей, описывал состояние фундаментов, стен и кровли, и не фиксировал жизнь, хотя видел! Коммумальные квартиры в келейном корпусе Высоцкого монастыря, красные звёзды на воротах Владычного, кожно-венерологический диспансер в Николо-Угрешском и противотуберкулёзный в Демьяново. И как пышно отмечалось 150-летие Салтыкова-Щедрина в Большом театре культурной общественностью, а некультурная экскаватором разрыла могилу его матери, потому что она – Салтычиха! Искали драгоценности. . .
     
     

***


     И в третий раз тень сумасшедшего изобретателя мелькнула передо мной. Выступали мы на Лубянке – не в клубе, что рядом с сороковым гастрономом, а чуть подальше, в КГБ по Москве и Московской области: главный редактор, поэт, спортивный обозреватель – к нему всегда было много вопросов, бард и юмористы. Когда говорят «КГБ», представляются кресты, расстрелы, лагеря. А в начале 80-х, помнится, первую книжку Жванецкого купить было невозможно, а в КГБ после выступления к нему человек пятнадцать подошло и с чем? С его книгой за автографом!
     Вот там-то, в казённых стенах, и мелькнула вновь тень сумасшедшего самоучки.
     На первом этаже, в торце коридора, был высокий портрет идущего как бы навстречу Дзержинского. Один сумасшедший вошёл с улицы, а, когда дежурный попросил предъявить документ, полоснул его ножом, побежал по коридору, а ему навстречу – Феликс Эдмундович! Псих в страхе обратно, тут его и схватили. С этой истории, которую рассказал сотрудник комитета, и зашёл разговор о психах. До концерта было ещё с полчаса, юмористы курили на лестнице, бард дёргал в углу потихоньку струны гитары, поэт – умный и талантливый, задавал кому-то глупые вопросы про Штирлица, а я слушал про сумасшедших.
     Так уж всегда получалось: и в школе старшеклассники рассказывали мне о своих влюблённостях, и в пионерском лагере молодой руководитель художественного кружка о своих мечтах творческих. На фабрике печатник, смущаясь, читал стихи – дома-то никто не слушает! Ему лет тридцать пять, мне – шестнадцать. И что меня особенно удивляло: стихи для него были главнее водки. И в армии, помню, у костра ли, в караулке, начинает говорить человек, словно освобождаясь от томившего. Да и сейчас тянет того или иного ровесника поговорить о детстве, а кому его детство нужно, если у каждого своё есть?
     «А ещё, – продолжал с изумлением и возмущением сотрудник, – один псих в дурдоме с попустительства медперсонала устроил мастерскую!». «Ну, так это же хорошо, – заметил я, – трудотерапия!». Сотрудник ухмыльнулся. Очень ему хотелось рассказать, а уж когда рассказал, и я понял, что умолчать невозможно. Оказалось, псих втайне изобретал прибор, чтобы люди жили мирно.
     «Странно, – удивился я, – человек может ремонтировать сложную технику и не понимает, что человека изменить нельзя».
     «Получается, что можно, – сказал сотрудник, проговорившись. И быстро поменял разговор: – А вы почитаете нам что-нибудь новенькое?»
     Я был так ошеломлён, что забыл зачем я тут. «Ну-у... да, – сказал, вспомнив. – Сначала вот Саша стихи почитает, – указал я на поэта, узнавшего, наконец, что Штирлиц – собирательный образ, о чем он, конечно, знал, но не знал, о чём здесь говорить. И вдруг я сообразил: – Но ведь если он сумасшедший, значит, его в тюрьме держать нельзя, и он опять окажется в больнице!»
     «А ему там получилось в самый раз, – подтвердил, не в силах опять сдержаться, сотрудник, – делал свой прибор и испытывал на сумасшедших!»
     Я вспомнил тех, с лопатами и граблями, и будто сквознячком потянуло страхом.
     
     

***


     Прошли годы... в том доме, где мы выступали, я недавно проходил мимо, какой-то банк, главный редактор газеты – по-прежнему главный редактор, а юмористы, из тех, кто остался в живых, всё шутят, шутят...

Виктор КОКЛЮШКИН




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования