Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №40. 03.10.2008

ПОПУТЧИКИ

     Сергей Шаргунов
     Мне было двадцать два, ему сорок восемь.
     Наши места в самолёте случились соседними. Он попросил газету, которую я, пока он дремал, взял у стюардессы и к этому времени пролистал.
     – Вы журналист? – Я отдал газету.
     – Типа этого. Виталиком зовут, – он блуждал зеленоватыми глазами сквозь узкие очки. – Би-Би-Си. – Рукопожатие вялое, как тесто.
     – И я журналист, – сказал я. – Журнал «Спецназ за нас». Калитин Пётр.
     – На спецназовца вы, юноша, не особо смахиваете, – он подмигнул.
     Самолёт снижался.
     – Я историк. Пишу в журнал обзоры.
     – Как солидно! А я – враг народа, престола, армии, флота, чего там ещё… Ты где остановился, родной?
     – Это же война. Как Бог даст.
     – Ну а вещи швырнуть, поссать, подмыться? Сам такой же был, молодой. Задрав штаны, искал приключений. Давай со мной увязывайся, Петруха. – Сосед засунул газету в сетку кресла и недовольно обнажил иллюминатор.
     
     В отличие от дождливой Москвы здесь было иссушающе-жарко, и мы остались в лёгком – на мне красная футболка, на Виталике белая клетчатая рубашка. Оба худы и долговязы, у меня темнел ёжик, у Виталика голо желтела голова в рыжих колючках.
     – Надо к Цхинвалу прорываться, – строго сказал я, подбрасывая камуфляжный рюкзак на плечах.
     – К Цхинвали? И чего нюхать? – Виталик катил чёрный чемодан, небрежно, но ловко зацепив указательным пальцем пластмассовую ручку. – Ты первый раз на войнушке?
     – Ну, первый.
     – А я бывал. И осетино-ингушская заваруха, и Беслан. Одно и то же. Слёзы и кровь. И никакой любви. Я так не хотел в этот раз лететь! В кровь и слёзы…
     – Я вызвался сам. – Чеканя слова, я покосился на него, и тотчас направил глаза вперёд. – Еле отпустили. Эта война необычная. Россия впервые действует так сильно и так свободно.
     – Грубая сила лишает, – забормотал Виталик мечтательно. – Грубая сила лишает человека свободы и разума. Марк Аврелий Марциал.
     Забросили сумки в гостиницу. Посредь зелёного дворика я радостно умыл рожу из фонтана, пока спутник принимал в номере душ. Рядом ждало такси. Я говорил: ловить попутку, но Виталик задержал таксиста, пригнавшего нас из аэропорта.
     Мы уже ехали дальше.
     – Жрать охота. – Он длинно зевнул. – Может, в кафешку, а, Петро?
     У меня, сидевшего на переднем сиденье, большой фотоаппарат закрывал грудь, у него позади на поясе болтался зелёный мани-бэг с диктофоном.
     – Пироги вкусны-ые! – агентом счастья вмешался водила, обнажив тройку золотых зубов. – С мясом, с сыром, с зеленью.
     – Что за бред? – спросил я твёрдо. – Нам каждая минута дорога.
     В машине повисла и закачалась тишина. Виталик насвистывал и крутил головой ритмично.
     – Какие домики, – наконец сообщил он пискляво. – Двухэтажные. Старина. Вот это – житуха! Никакого пафоса подлого.
     – А грозные сталинские башни? – Я разглядывал его в зеркальце.
     – Ой, не говори только «сталинские». – Он жмурился. – Не то я от страху обосрусь. Я на геолога учился, всё не мог мерзенький трепет преодолеть, когда к высотке подходил. Мне казалось, что я в замок иду. К людоеду на обед…
     – Ну-ну. Другое дело небоскрёбы…
     – Ты про Нью-Йорк? Это город такой особенный, деловой, шебутной. – Голос Виталика мгновенно стал шепеляво-приглушённым, едва различимым. – Зато, как хорошо в каком-нибудь южном штате, в Калифорнии, кролики, белки, домики нежные… Никогда не был?
     Горы надвигались, тёмно-синие, огромные и перезрелые. По дороге ползли танки, тягачи, бэтээры, бээмпэшки, грузовики. Сойдя на обочину, железо с виноватым упрёком встречали коровы, потеснённые в правах.
     Я высунулся по плечи в окно.
     – Ой, коровки какие сладкие! – Виталик не желал замечать технику.
     
     Лагерь беженцев был разбит в местечке Алагир.
     Беженцы (беженки с детьми) лежали на раскладушках в палатках. Я начал стрелять вспышками, Виталик выставил диктофон.
     – Детей подманили и зарезали, а матерей заставили есть… – закричала женщина, выскакивая на середину палатки. К ней бросился мальчик лет пяти, она притянула его к себе. – Куски есть кровавые… – Кто-то в палатке ухнул. – Я не боюсь, фотографируй меня давай! Так и передайте всему свету: грузины – это не люди, они звери бешеные. Их, как зверьё, надо всех перебить до одного, и детей ихних, и сук ихних.
     – Откуда у вас такие данные? – Голос Виталика вычурно округлился.
     – Какие данные? – Женщина отступила, растрёпанно-чернявая, в ночной рубашке, молчаливый мальчик не моргал. – А почему вы, журналисты, такие бесстыжие?
     – Да он на грузина похож, – неожиданно в мою сторону из сумрачного угла указала белоснежная старуха, и затряслась в кашле.
     Я смотрел на неё. Она кашляла и направляла на меня палец.
     – Они в Ахутагурово девчонок забрали, снасильничали, восьмерых в сарае пожгли, двоих с собой утащили… – насморочным голосом произнесла, спустив босые ноги с раскладушки, женщина в пергидрольных кудрях.
     – Итого, десять девочек. Откуда цифра? – невозмутимо повернулся Виталик.
     Женщина замычала, надувая щёки, будто копя слюну для плевка.
     – В микрофон, пожалуйста…
     Заголосила другая, сев на постели и раскачиваясь под простынёй:
     – Грузин соседку мою беременную схватил. Вспорол живот штыком, ковырялся да спрашивал: «Кто у тебя родился: мальчик-девочка?».
     – Это она сама рассказала? – Виталик дёрнулся к голосящей, сложив домиком рыжеватые брови.
     – А? А? – раздалось отовсюду. Воинственный клич и погребальный вой. – А-а-а-а…
     – Крепись, сестра! – Я быстро шагнул к стоявшей черноволосой, обнял, и выдохнул, озирая палату: – С вами вся Россия!
     – Стара для тебя, тискаться… – Она отпихнула меня короткими пальцами с длинными ногтями.
     Под футболкой, в районе плеча, вспыхнул костерок боли.
     Мальчик не шевельнулся, вдавленный левой её рукой в правую её икру, и немигающий, как изваяние.
     
     Мы ужинали с ним в ресторане при гостинице. В деревянной открытой кабинке. На войну решили ехать завтра утром, рано. Дымились пироги, в три слоя. Мясо, сыр и зелень.
     – Женаты? – спросил я, разлив нам водку.
     – Типа того.
     – Дети?
     – Есть лоботряс. От армии сейчас отмазываю. Ещё одна цыпка вот-вот разбрюхатится.
     – У меня сын. – Я потёр глаза, мысленно наведываясь домой. – Четыре месяца. За детей?
     Звякнули.
     – И понесло ж тебя сюда… – Виталик сокрушённо покачал черепом, похожим на большую тусклую лампу, лунное отражение большой ярко-солнечной лампы, которая висела над ним. – Давно женат-то?
     – Год. А вы?
     – Двадцать лет. На ты давай…
     – А что за цыпка… гм… если ловко это…
     – Всё ловко. Всё проходит, и мы пройдём. Мой оболтус меня с одноклассницей познакомил. Дивная. Я в неё втюрился по самое не могу, ей пятнадцать тогда было, мне сорок пять. Песни ей посвящал. У меня на даче своя музыкальная студия, записываю диски, сам играю и пою. В основном блюз. Доморощенно всё, но для меня это лучшее, что делаю в этой жизни. А потом… – Он отпил из стакана тархун, и поморщился. – В прошлом году подружка её, из этого же класса, меня утешать взялась. До того она доутешалась, что теперь ждём-с. Неведому зверюшку…
     Я легонько крякнул.
     – Извини, а зачем ты мне всё это рассказал?
     – Если честно, – он наставил на меня глаза, их зелёный цвет сгустился, так играло освещение, – похвастать охота.
     – Успехом у школьницы?
     – Тем, что музыку сам делаю.
     – Блюзом балуешься, значит?
     – Ты, я понимаю, больше по маршам?
     – Ещё сибирский рок.
     – А я Окуджаву люблю. Когда в Намибии работал, при посольстве, – на всех вечеринках отвечал за музон… – Затренькал телефон мелодией. Какого-то известного фильма. Голливудского. Виталик хлопнул себя по карману, извлёк аппарат, поднёс к носу, затем к уху. – Але! Приветики. Готов. Блин, рогатка затекла. – Он выбрался из-за стола, и на одной ноге запрыгал к фонтану, в этот час уже отключённому.
     Зажурчала стремительная речь.
     Я разлил по рюмашкам, хлопнул один.
     Виталик вернулся:
     – Прямой эфир, прости. Так я хохму вспомнил… Однажды на Новый год Окуджаву петь захотелось. Прям сил моих нет, желаю Окуджаву. «Тем более что жизнь короткая такая…» – напел он. – Посол наш – гад на ножках, партюга конченый, заявляет: «Чего это за пессимизьм?». И знаешь, переделать пришлось. Все улыбаются, бокалы блестят, а я… – Он снова вывел напевную горечь. – Тем более что жизнь хорошая такая…
     – Круто. – Я налил себе. – За Россию-мать шашки наголо?
     – За мир миру. – Вилка Виталика зацепила тёмный мешочек долмы.
     – Ну, конечно, Россия – агрессор, – сказал я дразнящим звонким голосом.
     – Ну, конечно, даёшь танки на Тбилиси, – Виталик хмыкнул, и в этот момент муха, слетев с лампы, села ему на кумпол.
     Чокнулись, муха вспорхнула, опрокинули, заткнулись каждый о своём. Под остатки алкоголя мы говорили про погоду: разницу между московской сыростью и осетинской жарой.
     
     Завтра таксист перевёз нас через пыльный и гудящий Рокский тоннель, дальше везти не рискнул.
     За пятьсот рублей сговорились с офицером, запустившим в БМП. Впечатались костями друг в дружку на ящиках со снарядами. Виталик обнаружил у себя между ног облезлые цифры 88, тёмный трафарет на дощечке ящика, и гыкнул:
     – Снарядцы-то восемьдесят восьмого года, глянь. Пора бы и сдетонировать.
     Солдат, залезавший в железное нутро, вольно хохотнул.
     – Лезь, тормоз! – Сзади солдата зеленела солдатская очередь.
     Бойцы вваливались, сжимались, давились, как огурцы, которые ревностный торгаш хочет по максимуму запихнуть в багажник машины.
     Машина сорвалась с места, испуганно сотрясаясь и угрожающе рыча. Виталик – удивлённое лицо под крупной, ползающей испариной – снял очки и спрятал в нагрудный кармашек рубашки. С утра на голую голову он заботливо нахлобучил голубую панаму, мой же затылок упёрся в горячее железо, спину жарил рюкзак. Бээмпэшка резко тормознула. Всех тряхнуло и смешало, как может тряхнуть и смешать огурцы в багажнике. Чемодан Виталика смешало с ящиками снарядов.
     – Самолёт! – закричали на броне.
     – Грузин! – закричал солдат, прыгая внутрь.
     – Грузинский самолёт? – растерянно спросил Виталик с потной полуулыбкой.
     «Твой любимый», – подумал я, и они посыпались…
     Сидевшие на броне падали внутрь, пришибая нас внутри. Огурцы превратились в огуречный компот. Бээмпэшка мчала с новой скоростью.
     – Гоним, чтобы бомба не попала, – булькнул кто-то из компота.
     Напряжённо боролся я за жизнь. Мысленно боролся. «Господи, – просил я, – лучше я погибну не сейчас, а через час, вечером, и в бою, но только не от удушья, не от бомбы, не от взрыва снарядов. Не от падения в ущелье. Лучше от пули, – так я жульничал сквозь липкий мрак, – от пули, Господи».
     Виталик где-то под боком не подавал признаков человека. Огурец победил.
     Прошло время. Минут десять, вероятно. Приехали в Цхинвал.
     Я сидел на рюкзаке среди битого стекла, гильз, осколков, мусора, и голова обвисла. Рокотала техника, кружилась пыль, каркнула ворона, где-то тяжело било орудие и чмокал снайпер.
     – Что, орёл, не летается? – Виталик пританцовывал и насвистывал.
     – Весело? – Я взглянул тоскливо, но и удивлённо.
     – Всё терпимо. Главное, в таких ситуациях не париться. Тебя парят – а ты не парься. – Он опустился рядом и положил руку на моё плечо. – Погуляем?
     И вдруг он отдёрнулся. Вскочил.
     Я смотрел на него совсем удивлённо. На жёлтых щеках Виталика, сырых, родились мокрые полосы. Это был не пот. Слёзы катились и проскакивали по щекам. Прыткие блестящие линии. Как при быстрой съёмке. Влажное на влажном.
     – Что ты? – Я встал.
     – Война, – сказал он шёпотом. – Война – это так… Петя, я так молюсь, чтобы… ты вернулся… Я молю, чтобы… ты понял что-то.
     – Кого ждёте? – спросил я резко, точно пароль.
     – Мальчик. – Он понял меня так же мгновенно.
     – Как назовёте?
     – Хочу Кириллом.
     Он вытер лицо, и мы пошли гулять.
     
     Мы гуляли по городу, привыкая к стрельбищу на окраинах. Люди сами окликали и рассказывали про пальбу снарядами и танки в городе, про убитых соседей и разбитые дома, которые в подтверждение чернели вокруг. Виталик записывал, а я снимал. Мы заглянули в морг, подвал с кафелем, где наши шаги хлюпали, как на том свете, забрели в больницу, где гулял ветер и сдвинутые школьные парты тонули под месивом бурого тряпья. Среди зелёного двора под обгрызенным наполовину домом жиденькая толпа прощалась с девушкой, её закапывали в нелепом гробу, сколоченном из обугленных досок.
     Заиграла телефонная музыка.
     Виталик заворковал:
     – Рассказы о том, что Цхинвали стёрт с лица земли, зримого подтверждения не находят. Сомнения вызывает объявленное число жертв. Только что я побывал в морге, и обнаружил всего четыре трупа – из них двое в военной одежде. В госпитале МЧС, который развернул свои палатки, лежит сорок восемь раненых, это официально, сам же я видел не более двадцати. В центре города стоят три сожжённых грузинских танка, на их фоне с удовольствием позируют сепаратисты.
     – Зачем? – спросил я, когда он отрубился. – Зачем ты так?
     – А где разрушения хвалёные? – Он примиренчески цокнул языком. – Ты представь, что сейчас в Грузии творится…
     – Грузия начала первая.
     – На войне никто первым не начал, на войне не бывает правых и виноватых. Какая разница – кто начал, читай Толстого о войне. Или Достоевского, его ты уважать должен. Мне вот эта слёзка детская, не важно чья – грузинская, осетинская, – дороже всего нашего военно-промышленного комплекса вместе взятого.
     – При чём здесь наш комплекс?
     – При том, что от комплексов надо избавляться…
     Мы стояли на улице Сталина, избитой снарядами. Напротив зловонно тлел магазин – мрачная пещера, в глубине которой шуровал утомлённый огонь, точно память о стоянке охотника.
     И тут он и появился. Джип.
     – Эй! – В оконце просунулся праздничный охотник вместе с автоматом. – Откуда?
     – Россия! – крикнул я.
     Охотник оскалился из шерстяного лица. Съехало другое оконце, с заднего сиденья выглянула, скалясь, вторая колючка физиономии:
     – Давай сюда, мы тоже Россия…
     И мы подошли, и поплыли в джипе. На заднем сиденье. Охотничков было трое, третий немо рулил.
     – Я – замминистра, – говорил атаман с переднего сиденья. – Замминистра безопасности. Когда к нам в министерство снаряд влетел, сразу гранатомёты похватали. Журналисты? Журналисты всякое про нас плетут… Чо про войну скажете?
     – Я журналист – но я за вас всей душой. Я сам попросился сюда к вам. Я считаю, надо наступать дальше!
     – Мы только сегодня приехали, – мямлил Виталик. – Мы ещё мало чего видели. Война – всегда дерьмо страшное.
     Главарь развернулся всем телом:
     – Правильно говоришь: мы! А то твой малый: я, я! Да, война – говно вонючее. Мужик. – Он обернулся и сжал Виталику руку. – Сослан, выдай мужику повязку.
     Охотничек, сидевший рядом со мной, лыбясь, извлёк из камуфляжных штанов моток бинта, открутил, и протянул:
     – Повяжешь, значит, осетин.
     – А мне? – спросил я деревянно.
     – Пока не заслужил. – Атаман отвернулся к дороге. – Много якал.
     Виталик пожал плечами, обмотал марлей рукав светлой рубашки, завязал элегантный бантик:
     – О’кей. Сувенир на память будет.
     Неожиданно для меня мужики одобрительно заржали.
     Атаман снова развернулся:
     – Хотите дохлых грузинчиков смотреть?
     – Хочу, – не удержался я.
     – Весело, малыш? – Только сейчас я почувствовал густой винный запах, который пёр от него. – Вчера шпиона поймали. Тоже орёт: «Я за вас, я за победу нашу!». Чисто фуфлогон. Я, я… Танки грызунов свалили, этого оставили. Они всё покидали, джипы, танки, трупаки свои, и этих запустили… как их… лазутчиков. «Какая газета?» – спрашиваю. «Аляска таймс». Ёпты. Чо ты гонишь? Мы его быстро за Аляску подвесили. На войне языком не чешут. Война – говно вонючее! – с выражением повторил он ценную мысль.
     Проехали мимо рощицы, и попали на круг. Джип встал. Пластилиновые, вздутые, извивистые тела лежали. Лежали и смердели. У трупов чернели открытые рты.
     – На, любуйся, – сказал мне атаман. – Пить будешь, мужик? – сказал он Виталику.
     Охотничек, сидевший рядом со мной, вытащил из пакета в ногах большой пластмассовый снаряд, венозно темневший вином.
     – До дна пьём! Все чтоб пили! – урчал атаман. – За великого Бога и святого Георгия!
     Запах трупов уже вселился в машину, я торопливо осушил пластиковый стаканчик, Виталик выцедил, и тихо сказал:
     – Спасибо.
     – А сейчас на войну поедем, бля. Посмотрим, а?..
     Охотник, сидевший рядом, запрокинул голову в смехе. Его автомат давил мне бок, но что можно сделать?
     – Извини, ты это… Калаш переложи. Парень, видишь, ёрзает, – попросил Виталик почти нежно.
     – Давит? – Охотник переложил автомат за другое колено. – Чо сам не сказал? – Он пихнул меня локтем и запрокинул голову снова, но уже сонно.
     
     то была Грузия.
     Закатное небо, слащавые аккуратные сады, коттеджи, футбольные площадки, и пожары. И чарующий аромат развратной, комфортабельной природы. Огонь рвался из домов, а мимо неслись автомобили, бибикая, то и дело из боковых окон автоматы палили сквозь розовый воздух.
     – Ща затишье. Вчера здесь проехать нельзя было, – сказал охотник, не открывая глаз.
     Брошенное железо. Танк, облизанный взрывом, и от этого как бы ржавый, урывшийся носом точнёхонько в клумбу с жёлтым ворохом цветов. Женщина в белом с зелёными кругами платье на краю дороги, ноги раздавлены в малиновую кашу.
     Укачивало, подташнивало. Виталик вытащил телефон, не успевший даже заиграть, и дунул, баюкая:
     – Перезвоню.
     Атаман заорал на своём языке, и шофёр заорал, а очнувшийся охотник тряхнулся, сжав автомат.
     Затормозили так, что джип вынесло в профиль среди дороги.
     Я увидел танк, один, другой, стадо танков. К машине подскочили. С оружием. Смуглые. Толпа. Один взвешивал, играючи, железную дубину. Гранатомёт, догнал я.
     Нас выволокли. Вместе с чемоданом, рюкзаком. Отобрали автоматы. Вокруг были военные, такие же, как те, кто вёз нас в машине, небритые, колючие, но другие, другие, другие. Без повязок. В зелёно-рыжем мареве резко проступил на танке белый флажок с ярко-алым иксом. Охотников толкнули к обочине. Высокий вояка что-то крикнул. Атаман крикнул в ответ. Очередь. Я схватился за сердце, как будто это в меня попали. Трое уже не стояли.
     – Журналисты! Журналисты! Мы – жу… – рванулось из горла само собой.
     – Повязка зачем, сука? – Высокий исказился брезгливо, шлёпнул Виталика по голове. Точно убил невидимую муху.
     Краем глаза я увидел, что самый экзотичный военный, карлик с невероятным носом, нажимает крючок. Ба-бб-бах! Виталик вскрикнул, глянул себе на живот, и рухнул со стуком манекена.
     Я повалился им под ноги.
     На затылок наступил бот-говнодав.
     – Я… – рыдал и кричал я, но кричать было не во что.
     Они заметили большую красную корочку, торчавшую из кармана джинсов. Извлекли. Но говнодав надавил ещё больнее, нос хрустнул. Вдруг голову отпустило. Я поднял подбородок. Говнодав вернулся – набатным ударом в ухо.
     Я нашёл себя на боку. Облака пыли означали, что танки только что уехали. Лежали мёртвые. Стояли автомобили. Высоко, над всей этой землёй, гром гремел. Я поднял глаза, и самолёт уронил первую бомбу. Деревня ответила хохотом и вспышкой. Я прикрыл рукой ухо, нащупал сырое мясо, но боли отчего-то не было. Ударило впереди. Дорогу качнуло, как ковёр. В багряные небеса взвилась ракета, ярко-белая, и растаяла, а сзади, далеко, громыхнуло. И тут же ласково заиграла. Голливудская. Мобильная. Музыка. Его музыка.
     Не глядя больше на небо, я полз за кусты.
     Всю ночь лежал в канаве.
     Мир грохотал, изблёвывая внутренности.
     Куст был в красных ягодах. Сочных и кислых.
     
     
     Сергей Шаргунов
     


Сергей Александрович Шаргунов родился в 1980 году в Москве. Окончил журфак МГУ. Автор повестей «Малыш наказан», «Ура!», «Птичий грипп» и других сочинений. Занимается политикой, выступает с публицистическими статьями в еженедельнике «Литературная Россия».




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования