Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №40. 03.10.2008

ПУСТЬ ГЛАВНОЕ ОСТАНЕТСЯ В СЕРДЦЕ

     Лидия СЫЧЁВА
     …Вспоминаются мелочи и курьёзы. Ну, например: творческий семинар – на третьем или четвёртом курсе. Нас – жалкая кучечка. Кто-то не приехал, кто-то проспал, а кто и рукой махнул: «Что мне там делать!..» «Дневники», которых Киреев обычно соединял с нами, к этому времени окончательно потеряли интерес к писаниям заочников (верховодил среди них Данила Давыдов), и не тратили время на бесплодные дискуссии – было ясно, что наши литературные дороги разошлись навсегда. Мастер задумчиво обводит аудиторию взглядом, потом погружается в список. Наконец говорит мне (я была старостой семинара):
     – Лида, я вижу, у нас сегодня гости?
     – Какие? – на всякий случай оглядываюсь. Нет, все наши.
     – Да вот же, – настаивает Киреев, – молодой человек к нам присоединился.
     Народ начинает хохотать: «неопознанный объект» – Игорь Зайцев. К сессии он выкрасил волосы в ярко-золотистый цвет.
     – Руслан Тимофеевич, – говорю я, – это наш Зайцев из Нижнего Новгорода. Наш, родной. Он никакой не гость, а законный участник учебного процесса.
     Зайцев мрачно кивает головой.
     Киреев прищуривается, поправляет очки и устремляет внимательный взор на «гостя». Размышляет:
     – Игорь, вы так изменили свой имидж, я вас даже не узнал… Скажите, – мастер оживляется, лицо его озарено улыбкой надежды, – эти внешние перемены как-то повлияли на ваше творчество?!
     
     Весёлые у нас были семинары, что и говорить. Света Руденко, жительница города Луганска, в самый последний момент, вместе с преподавателем, вбегает на лекцию. Запыхалась, шепчет: «Ребята, я прямо с поезда, даже в общежитие на заходила… Как Москва, как жизнь? Вы меня извините, но я не поняла: Пушкин на месте? А то у вас тут столько перемен!» «Что ты имеешь в виду?» «Памятник Пушкину стоит ещё? Выскочила из метро – верчу головой туда-сюда – ничего не вижу. Ну, думаю, всё – и до Пушкина добрались!..»
     
     Той же Свете надо было досрочно сдать экзамен преподавателю К. Она осталась после лекции, договорилась с ним о времени и месте. Света хорошо училась – Луганский филфак она окончила с красным дипломом. Рассказывает: «Стою, караулю К. у главного корпуса. Выходит. Я к нему: экзамен вам сегодня досрочно сдаю, помните? Он на меня дико глянул, и как кинулся в кусты, которые возле памятника Герцену растут! Я – за ним, по грязи, по лужам. Кричу: куда же вы? А он через кусты как лось продрался, шмыгнул в калитку, прыгнул в троллейбус и был таков! Что бы это значило?!» «Наверно, он твоих знаний боится», – подкалывал её уфимец Юра Горюхин.
     
     Была на курсе троица – «гиганты мысли». Ольга Тузова, Людмила Вязьмитинова и Андрей Шашков – эти гении интеллекта знали, казалось, всё. Они и на лекциях вместе сидели, и разговоры вели недоступные для массового студенческого сознания. Мы, простые смертные, относились к ним с глубочайшим уважением – в безвыходной ситуации наши знайки и списать дадут, и милосердно подскажут.
     Но встречались и другие крайности. Как-то в один день поставили нам два экзамена. Философию профессору Зимину сдавали мы на первом этаже, а экзамен по русской критике С.М. Казначеев принимал наверху, в зале. Студентка В. прибежала в самый разгар процесса – часов в двенадцать. Видит – внизу толпа. «Как принимает?» «Нормально, в настроении сегодня». «Я иду, пустите, мне побыстрей надо!» Влетает в аудиторию, тащит билет. Ей достались позитивисты – Конт и Спенсер. «Меня, честно скажу, вопрос насторожил, – рассказывала нам потом В. – Странные фамилии для экзамена по русской критике. Ну, думаю, нельзя же объять Марина Вейзе. На лекциинеобъятного – наверное, не дочитала, что-то пропустила. Села, чувствую – в голове полный вакуум. Прошу наших: дайте списать! И мне Рома пихает под столом огромную книженцию – страниц в семьсот – «Справочник по философии». Я говорю: зачем мне это? А он: другой нету. И тут до меня начинает доходить… Ужас… Сердце даже в пятки упало… Я у Ромы спрашиваю: это какой экзамен? Он: что? Экзамен, говорю, по какому предмету? Рома глаза выпучил и говорит: по философии.
     Что делать? Я, как честный человек, встаю, подхожу к преподавателю и признаюсь: извините, но я перепутала аудитории, мне нужно на экзамен по русской критике… А он стал хвататься за сердце и кричать, что таких случаев в его жизни ещё не было! И, что, мол, как я могла перепутать экзамены, если их принимают разные люди. Ну не могла же я ему сказать: я вас первый раз в жизни вижу! Стала мямлить – нашло затмение, знаете, когда много учишься, бывает такое… И он вроде успокоился, но «неуд» всё равно поставил».
     
     Прогуливали мы, конечно, по разным причинам. Однажды месяц занятий в институте совпал у меня с напряжённым периодом на работе, и многими лекциями пришлось пожертвовать. Русскую литературу первой половины ХIХ века читал у нас Александр Павлович Чудаков. Преподавателя в лицо я впервые увидела на экзамене, и ничего хорошего подобное небрежение не сулило. Но против ожидания, Чудаков отнёсся ко мне весьма сердечно: «Ставлю «автоматом» пятёрку – очень понравилась ваша контрольная работа по Гоголю. Израильского литературоведа, исследователя «Мёртвых душ», вы раскритиковали по делу, аргументированно. Молодец!»
     Из аудитории я вывалилась, не веря своему счастью. «Сколько?» – «Пять» поставил за контрольную, устно вообще ничего не спросил…» – «Везёт же людям!» – «Сама не ожидала!» – «Давай работу, я письменно ничего не сдала, сейчас титульный лист поменяем и – вперёд!» – «Да он меня запомнил, наверное, и контрольную – тоже». – «Давай-давай, перепишем, добавим, что он, всех читает, думаешь?!» – Ну, пожалуйста, берите, не жалко (это сейчас интересно: кого критиковала? о чём писала?!).
     Через несколько лет товарищ принёс мне роман «Ложится мгла на старые ступени». С горячими рекомендациями – хорошая, добрая книга. Я читала Чудакова-писателя, и думала о Чудакове-преподавателе. Интересный, в общем-то, был человек, трагическая фигура.
     
     …Вот так: от смешного – к грустному. Мы учились, менялось на доске расписание занятий и экзаменов, и здесь же, рядом, появлялись некрологи. Скорбные извещения о тех, кого мы знали живыми. Умер Николай Стефанович Буханцов – он вёл у нашей группы семинары по современной литературе. Говорил: «Есть такое пророчество, что скоро, в начале ХХI века, в России появится мощный писатель. Скорее всего, это будет женщина». Девичья половина группы начинала хихикать, мужики хмурились. «Да-да, – вздыхал Буханцов. – Вот вы не верите, думаете: что это он придумывает?! А вдруг этот писатель выйдет из нашего семинара? Учитесь, ребятки, набирайтесь ума».
     Он был корректен, тактичен в оценках, я слушала его, и мне чудилось, что у него больное сердце, которое напоминает о себе каждый миг, каждую минуту.
     Умер Владимир Иванович Славецкий. Многие его лекции женская половина курса посещала не для прослушивания, а для просмотра – так он был красив, артистичен. Умер студент-дневник из семинара Киреева – хороший, добрый малый, который почему-то писал мрачную прозу про тюрьмы и отсидки. Его звали Саша, Саша Костюк. Однажды я его увидела за прилавком в небольшом магазинчике возле Литинститута. «Ты чего тут?» – «Устроился подрабатывать». – «О, здорово! Успехов!» – «Пока!» – он улыбнулся так чисто, доверчиво, и я вдруг поняла – я же его совсем не знаю, какой парень светлый… Больше мы не встретились.
     
     Саша Костюк приехал учиться из Казахстана, Света Руденко – с Украины, Игорь Трохачевский – из Риги. Здесь, в Литинституте, всё ещё сохранялся Советский Союз – ребят из бывших республик учили бесплатно. А они рассказывали нам про прелести «самостийности», и про то, как в Прибалтике «прессуют» русских. Красивый у нас был, курс, талантливый. Только подниматься нам было тяжело – на писателей в середине 90-х «общественное мнение» смотрело, как на придурков. То ли дело – бандит-бизнесмен, юрист-экономист…
     На лекциях мы часто сидели вместе с Натальей Алексютиной, прозаиком из Питера. В моей тетради сохранилась запись, сделанная её рукой: «До чего дошла русская литература! До 1917 года нормальные писатели ездили по заграницам, набирались ума. А сейчас? Литинститут – все наши заграницы».
     Мы учились на втором курсе, когда у руководства института возникла идея – провести поэтический вечер, на котором могли бы выступить слушатели ВЛК и мы, заочники. Простое вроде бы дело – поэты поднимаются на сцену, читают одно-два стихотворения. Из влкашников запомнился мне Евгений Семичев – широкие жесты, красная рубашка. А из наших ребят лучше всех читал Михаил Бондарев, калужанин. В стихах его чувствовалась сила, основательность. Будто он вышел на поединок и от произнесённых слов зависит – выживет ли, погибнет…
     
     У всех руководителей творческих семинаров была своя метода. Миша Бондарев учился у Николая Старшинова, который, по-моему, никого никогда не ругал (мы были пару раз на занятиях поэтов). Студент читает стихи, Николай Константинович слушает, благодушно кивает. Замечания – краткие, несколько слов. Всё спокойно, тихо, народ весёлый, жизнерадостный, не занятия, а отдых на поляне солнечной.
     Зато придёшь в дружественный нашему семинар прозаиков, который вел Николай Семёнович Евдокимов, там – страсти кипят. У кого пятна по лицу от волнения, кто – бледен, как полотно. Принципиальный Аркадий Лыгин обличает будущих классиков за орфографическую безграмотность, интеллигентный Кирилл Куталов разворачивает литературоведческие концепции, а рядом – Коля Малышев, «писатель из народа» в байковой рубашке с цветочками, загадочно улыбается волоокая Настя Дробина, работающая в жанре «цыганского» романа. Николай Семёнович – строг и справедлив. Даже мы, гости, чувствовали себя как на экзамене. Мастер требовал тщательности отделки, серьёзного подхода. «Что же вы берётесь покрывать крышу ржавым железом?» – вопрошал он, указывая на неточное слово. Однажды на семинар заглянул выпускник Евдокимова Олег Павлов – уже в ту пору известный писатель.
     
     Лекции по русской истории я прогуливала с чистой совестью – за плечами истфак, учёного учить – только портить. Очень меня манили к себе ВЛК – ребята так казались серьёзней, да и по возрасту слушатели курсов мне ближе. С огромным душевным трепетом постучала я однажды в дверь с табличкой «В.В. Сорокин». Руководитель ВЛК сурово выслушал мой лепет и велел принести «…что вы там пишете – стихи, прозу?»
     Пройдут годы, и я напишу книгу «Тайна поэта» – о жизни и творчестве человека, который так радикально повлиял на мою судьбу. В ней буду удивляться прошлому: «Я помню: Тверской бульвар осенью, золотой, как есенинские кудри; и Гоголевский бульвар в сверкучих снежинах зимой, и червлёное серебро тающего снега… У каждого из нас – только оглянуться – позади есть день, минута или час, когда жизнь переломилась. Однажды на моих глазах в кринице забил новый ключ – подземная сила земли. Так и во мне – вопреки и запоздало – переломилось время. И я видела землю за горизонтом, звёзды из другого полушария и красивую неизбежность листопада. Прошлое свято! Его не отнять…»
     Да, вот так: от обыденного – к возвышенному! Здесь, на литинститутской земле, открылся мне иной мир – красивый, дотоле неизвестный. Сердце пело. Навсегда я запомнила слова Валентина Васильевича: «Поэзия – божье дело, звёздное состояние души. Со стихами ты никогда не будешь бедной или униженной».
     
     В кабинете руководителя ВЛК познакомилась я с людьми, чьи имена теперь в истории русской литературы. Владимир Цыбин, Юрий Кузнецов, Евгений Чернов, Эдуард Хлысталов, Юрий Прокушев… Они тоже вошли в мою жизнь, стали её частью.
     Теперь в ходе наших бесед я иногда дерзала спорить с руководителем ВЛК: «Валентин Васильевич, мне кажется, Вы слишком щедры в оценках, бывает, что хвалите писателей, особенно молодых, не по чину!..» – «Ты что же, думаешь, я не понимаю людей?! Но мне хочется поддержать человека в хорошем, в творчестве, в отваге, в гражданской доблести. Вдруг это ему поможет?! И я говорю: «Лети, орёл!..» Хотя я знаю – он рухнет за ближайшим углом…»
     
     Ночью и днём, летом и зимой, каждый день, пока я училась в Литинституте, я чувствовала своё счастье, оно было страстным и сильным; счастье – заниматься своим делом, быть окружённой людьми, для которых творчество – главное, счастье – выйти к своему признанию и предназначению… Теперь я немного завидую себе тогдашней – во мне было больше силы, доверчивости и красоты.
     А страна жила трудно – матери рыдали над убитыми и покалеченными на Кавказе, бюджетники месяцами не получали зарплату, в больницах и госпиталях без лекарств умирали люди. Зато жировали телевизионщики, лихо богатели «новые русские», поднималась и крепла «семибанкирщина», кроваво чудил «царь Борис».
     Наше голодное, бедное счастье тех, кто однажды ступил на литинститутскую землю, рождало энергию преображения, вступавшую в бой за добро и любовь. Время, пока ещё робко, начинало говорить нашими голосами – они звучали в «Чеченских рассказах» Владимира Бондаря и в «Школьных очерках» Ольги Решняк, в страстных эссе Натальи Алексютиной и в «мучительной» прозе Юрия Горюхина.
     Нам, друзьям-студентам, было так хорошо вместе, что естественным казалось желание продлить это время радостного общения. В ста метрах от Кремля, в Ветошном переулке, дом 13/15, появилась «могучая кучка» молодых литераторов. Когда-то в этом здании находилось издательство «Советская Россия», длинные его коридоры описаны в повести Константина Воробьёва «Вот пришёл великан». Теперь здесь была «Учительская газета» – самое творческое СМИ в середине 90-х. На работу мы ходили через Красную площадь – Ольга Решняк и Аркадий Лыгин, Наталья Алексютина и Михаил Бондарев, Мария Козлова и Виктор Боченков, Юрий Горюхин и Светлана Руденко. Здесь печатались: Владимир Бондарь, Александр Преображенский, Алексей Рафиев, Алиса Мизрахи (Екатерина Кобякова), Ольга Старостина, Николай Чепурных, Александр Павлов, Айана Акпашева, Елена Полторецкая… Кто-то задержался здесь на годы, кто-то – на месяцы. Знали эти коридоры и литинститутовцев других времён – например, Алима Балкарова (он учился на курс младше). А однажды в нашей «УГ» появился и мой земляк, писатель Вячеслав Дёгтев. Газета была «продолжением» Литинститута. Объединяла нас не богемность, а общее дело. Это была попытка творческого самоспасения, и для многих она оказалась успешной.
     
     Диплом я защищала в марте 2000 года. После официальной части по традиции организовали застолье. Руководитель семинара, Руслан Тимофеевич Киреев, открылся мне на банкете с неожиданной стороны – оказалось, что наш взвешенный и сдержанный мастер способен на неординарные поступки и поистине русский размах. Это воспоминание – забавное, радостное.
     Поздней ночью после защиты я улетала в командировку в Челябинск. Что значит молодость – сил хватало на всё: и на гулянки, и на работу.
     Прошли, пролетели годы, и в тех же аудиториях мы присутствовали на защитах кандидатских диссертаций наших друзей-однокурсников – Виктора Боченкова и Ольги Старостиной (Боченковой). Литинститут их не только «защитил», но и поженил. И, кстати, не их одних. Виктор – серьёзный учёный, исследователь старообрядчества, Ольга души не чает в «интеллектуальной» поэзии. И, ничего, уживаются. На Рождество позвонила я Вите в Калугу: «Напиши воспоминания о Литинституте». Он начал хихикать в трубку. «Витя, я понимаю, что тебе вспоминается одно непечатное…»
     Мы любим наш «Лит», и в официальных воспоминаниях о нём, действительно, много не напишешь. Да и не надо – пусть главное останется в сердце.

Лидия СЫЧЁВА




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования