Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №42. 17.10.2008

СТОЙ, КТО ИДЁТ?

     Виктор КОКЛЮШКИН
     Занесённый снегом железнодорожный путь, занесённая снегом дорога, и солдат с автоматом, идущий по дороге, – это я.
     Я совершаю воинское преступление – покинул пост. Мне хочется есть, я тороплюсь. И ещё мне холодно, потому что чёрт попутал вместо шинели надеть чёрную техническую форму, она, конечно, красивая, но рукава куртки коротки.
     У меня мало времени, я должен дойти до трассы, остановить, если удастся, машину: мазутовоз или хлебовозку, или какую другую, идущую на нашу площадку, и попросить сказать там, что нас забыли. И потом я должен успеть вернуться к занесённым снегом рельсам и сдать пост следующему часовому. Нас всего трое во главе с лейтенантом Сивковым. Не знаю, читал ли он в детстве рассказ Пантелеева «Честное слово», но ведёт себя так же, как тот маленький мальчик. Эшелон ушёл на Тюратам, снегом замело путь, а он выставляет часового каждые два часа и ждёт, что по той дороге, по которой иду я, прикатит за нами машина.
     Темнеет рано, мне надо успеть и не попасть верзиловцам. Комендатуру гарнизонную возглавляет майор Верзилов – вот уж Бог шельму метит! – и подбирает себе таких же долбаков. Тоже вот в жизни как: одни службу несут хлеборезами, одни заправщиками – гептил нюхают, кто-то, как обезьяна, по установщику лазает, а эти мордатые – самовольщиков по окрестным деревням ловят, да к девкам деревенским пристают. А самовольщики в основном строители.
     Рано темнеет, надо торопиться. На снегу холмистом следы звериные, не хватало ещё волка встретить. Или зэка беглого – они тут встречаются, лагерей в этом краю много и мужских и женских. Летом две молодые, почти девчонки, чуть не дошли до технической зоны, на косарей наших напали. От роты отправили отделение траву косить для коровы. В офицерской столовой чтоб молоко было. Вышли эти две девахи на косарей, а дальше и смех, и грех, и слёзы. Погоня их настигла, а наши салаги их в луже моют. После дождя лужа большая, чистая...
     Есть хочется, под ложечкой сосёт. Выражение такое, а где она эта ложечка? Сейчас бы простой ложкой алюминиевой навернуть кашу с тушёнкой, да где её взять, кашу? Дали сухой паёк, так мы его давно съели. Голодные, как звери, Исхаков, Машков и я. А лейтенант тоже голодный, но в глазах блеск геройский, чем хуже – тем ему лучше. На подвиг идёт.
     И я иду. Больше некому. Машков будет держаться до последнего – сибиряк. Из глухой деревни. Вид всегда такой, будто хочет сказать, а потом думает: зачем? И молчит. Улыбается, дескать, а чего – всё хорошо.
     Хорошо-то – хорошо, мне и самому поначалу нравилось: тайга, ветка железнодорожная, прожектора, суета вдохновляющая – первая боевая группа грузится со своей ракетой, а ты ходишь по низенькому перрону с автоматом, охраняешь, под ногами мешаешься. Интересно, конечно: ракету в как бы пассажирский вагон засовывают, снаружи и не подумаешь, что внутри тридцатиметровая дура.
     А потом, на рассвете, поезд ушёл и – пусто, тихо, только лейтенант Сивков ставит нас на пост. И мы, как дураки: «Пост сдал» – «Пост принял». Охраняем путь железный, заносимый снегом, и смотрим на дорогу, откуда, как нам верится, должны за нами приехать.
     Ладно ещё в сапогах две портянки: байковая и шерстяная, а то бы вообще дуба дал – второй день не евши. Не война ведь – мирное время, по уставу положено трёхразовое питание, на обед 100 грамм мяса, хотя почти всегда дают сало варёное – его и не ест никто... Да мало ли что положено... Положено за самовольно покинутый пост – гауптвахта, а то и дисбат. Вон Рыжему из второй группы за полтора флакона одеколона – полтора года дисбата. Потому что на боевом дежурстве – каждая минута на счету, а был бы в хозвзводе – рукой бы махнули, сделали вид, что не заметили, или, на крайний случай, влепили бы три наряда вне очереди.
     Темнеет что ли уже или мне это кажется? Вишь, как разбежался, даже вспотел. И автомат с плеча постоянно соскакивает, за спину что ли повесить? На свежей пороше заячьих следов много, лосиных или чьи это большие? Зверью здесь раздолье – большой кусок земли запретный, знаками огороженный. А каждая площадка ещё тройным рядом колючей проволоки, да ещё охранная сигнализация, да сетка под напряжением П-100, что у немцев Фау-2 охраняла. Только где они эти площадки – до нашей аж 30 километров. Беги – не добежишь...
     Но вот и трасса. Ещё немного и маши рукой. А кому махать – пусто! Ещё и хрен кто остановится. Исхакову надо было идти – у него здесь земляков много среди военных строителей, если один другого увидит – остановится. Так ведь его не уговоришь – кремень. На какой пост ни поставят – стоит, как столб. На старте, если снег свежий, – следов его нигде нет, где разводящий поставил, там и стоит. Ни к одному сооружению не подойдёт.
     А парень хороший, каждый день жене письмо пишет, и почти каждый день получает. Неужто все три года будет? И помногу пишет – конверт толстый заклеивает. Что он там может написать? Про ракеты нельзя, а больше ничего интересного нет. Я когда раз в месяц пишу, башку сломаю, кроме «жив -здоров, всё нормально» и писать что не придумаю.
     А вот и первая машина – газик командирский. А может, и не командирский – таких на каждой площадке по две штуки. Всё равно, если остановишь – себе хуже. А не остановишь – подозрительно: чего этот дурак с автоматом на дороге делает? Значит, надо поступить умно: вытянуться в струнку и честь отдать. Сразу никаких вопросов, видно – солдат дисциплинирован.
     Проехала, только снежок хвостиком следом вьётся. Ох, долго мне придётся тут пастись: движение в основном утром и вечером, утром – офицеры недежурные на площадки едут, вечером – обратно. Обратно... вот наши поедут, меня и застукают! Говорили же Сивкову: товарищ лейтенант, забыли они про нас, пойдёмте домой – нет! Не положено! Мы в карауле! Какой караул, если поезд уже тю-тю! Хрен знает где!
     Вот ещё машина идёт... санитарная. Уазик тёмно-зелёный с красным крестом на боку. Остановился прямо перед носом. «Куда?» – спрашиваю. «На девятую». «Езжай». Девятая... в декабре на дежурство вставала, так нас погнали к ним на техзону в караул. Они там всё возятся, не видно ни хрена, что они там делают, потому что шахтный вариант, и жёлтое облако гептила висит. Ночь тоже, прожектора светят, по громкой связи команды какие-то нервные. А нам говорят: надеть противогазы. А в противогазе на морозе походи! Я походил, походил, да снял.
     Во, ещё машина! Но это в другую сторону, на центральную площадку. Площадка – город целый! С пятиэтажными домами, я, когда первый раз увидел – обалдел. Везли нас, везли – везде деревеньки кособокие, дорога ухабистая, а завернули в лес, проехали КПП – город белый!
     Опять в сторону центральной машина – грузовик, верх брезентовый хлопает. Порожняя, привозила что-то, может, бельё. В субботу баня, а мы здесь... А вот – неужели повезло – мазутовоз! Котельные на площадках на мазуте, чтоб тепло было не солдатикам, конечно, а в первую очередь ракетам – изделиям, как их тут называют.
     Машу руками, машу – остановился. А ну как не на нашу площадку?
     На седьмую – она ближе, или на двадцать третью – она дальше и в стороне. «На какую?!» – кричу. «На семнадцатую!» О, ё! Попал! «Выручай, корефан! Скажи там в штабе (при слове «штабе» лицо у водителя кислое делается), скажи там, что караул на ветке оставили!»
     Вижу по глазам – не хочется ему в штаб, не любят солдатики начальства, а, может, сам опаздывает или пахнет от него спиртиком. «Есть нам два дня нечего! – кричу я. – А нас забыли!» Взгляд у водителя смягчается. «Ладно, – говорит, – скажу». Дверь захлопнул, уехала бочка. А я кумекаю: уйти или подстраховаться и ещё кого остановить? Глянул на часы – не успею. Только-только времени обратно. Да и то, если геройский Сивков не ходил пост проверять. И водитель мазутовоза вроде нормальный парень – не шустряк.
     Назад потопал – веселей бежится, всё-таки дело сделал. Даже есть уже меньше хочется. Наверное, потому что спешу, как бы не опоздать. По сторонам смотрю – всё-таки красиво тут, в тайге. На елях снежок лежит, как на новогодних открытках рисуют. И тишина. Только снег под сапогами скрип-скрип. А в душе всё-таки неспокойно: вроде, правильно всё сделал, а незаконно. Вот теперь точно стемнело. Хорошо – Луна светит. Вообще, всё пока ладненько: и луна, и машину поймал, и успеваю, кажется. «Мазутовоз за час доедет, там то, сё, и за нами – час, может, к ужину поспеем.
     Тороплюсь, а скользко местами... под нанесённым снегом скользко – надо осторожнее. Ногу вывихну, что тогда делать? «Вывихну... какой я всё-таки, вон ребята-старички за водкой тридцать пять километров скзозь лес по старой дороге и – ничего. Ага, ничего, а один побежал, лыжу сломал и замёрз! Выпил, чтоб согреться, и – замёрз, так и нашли... в рюкзаке бутылки и в одной – половина.
     Но вот, слава Богу, и простор перронный, влево путь уходит железный, снегом запорошенный, там дальше и не видно уже ни хрена – лес тёмный, а справа окна маленькой караулки светятся, томятся там голодные караульные. А на часах – сколько? Надо циферблат повернуть так, чтоб золотистые стрелки сверкнули под лунным светом – вот, ещё пять минут. Перевёл дух, потоптался, а от караулки две фигуры отделяются...
     «Стой, кто идёт?!» – ору, как положено по уставу. «Начальник караула со сменой!» – отвечает лейтенант Сивков. Смешной он. Скомандует и смотрит удивлённо, если не сразу команду его выполняют, обижается. Для него всё в жизни понятно: молоток, чтобы гвозди забивать, гвозди – чтобы их забивали, клещи, чтобы гвозди вытаскивать, – таким в армии самое место.
     Смена моя, Машков, глядит вопросительно – ходил ли? Успел ли? Подмигиваю – успел.
     А часа через три примчался майор Еремеев, матом ругается, кричит: «Мы думали, вы уехали!» Как будто мы виноваты, что он перепутал. И приехал-то не на автобусе – на «газоне» с брезентовым верхом. Ну, да ладно, спасибо, что хоть приехал. «Не волнуйтесь, – говорит, – ребята, расход я вам в столовой оставил!» Мы в кузов, а он в кабину и хлопнул дверцей так, как хлопают начальники, добротно сделавшие дело.
     ...Сивкова я встретил через десять лет после службы, он был уже подполковником. А в середине 90-х по телевизору показали 9-ю площадку, где я глотал гептил, когда она становилась на боевое дежурство... показали в «Криминальных новостях», какая-то преступная группировка разбирала там угнанные автомобили на запчасти, а ненужные бросала в пустую шахту.

Виктор КОКЛЮШКИН




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования