Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №09. 05.03.2010

СПАСИБО ГЭБЭШНИКАМ ЗА ЧЕСТНУЮ СПРАВКУ

Эта беседа с прозаиком Андреем Битовым состоялась в рамках программы «Литературные встречи Асара Эппеля на Большой Никитской». Записав беседу на диктофон, я уже на следующий день включила её своим студенткам-филологам. Выслушав первые фразы, они воскликнули: «Сколько же ему лет? Надо же, какой сексуальный голос!»

– Ан­д­рей Ге­ор­ги­е­вич, ка­кую свою кни­гу Вы счи­та­е­те глав­ной?

– Я счи­таю, что глав­ной кни­ги у пи­са­те­ля нет. Бо­лее то­го, мо­гу ска­зать, что те ве­щи, ко­то­рые уже ста­ли мо­и­ми брен­да­ми – «Пуш­кин­ский дом», «Уро­ки Ар­ме­нии» и «Пе­не­ло­па» – вы­зы­ва­ют у ме­ня да­же не­ко­то­рую не­при­язнь. Имен­но вви­ду то­го, что они при­зна­ны, мне ка­жет­ся, что луч­ше их те ве­щи, ко­то­рые не на­зы­ва­ют­ся в пер­вую оче­редь. Зна­чит, они не про­чи­та­ны. Луч­ше или ху­же ав­тор, в прин­ци­пе, пи­сать не мо­жет. Не спо­со­бен про­сто. Это­го не мо­жет быть, по­то­му что не мо­жет быть ни­ког­да.

Я при­шёл к вы­во­ду, что пи­са­тель пи­шет еди­ным тек­с­том и не зна­ет о том, что у не­го этот текст есть. У всех тех пи­са­те­лей, ко­го я це­ню, я ви­жу еди­ный текст.

Я это по­нял, преж­де все­го, на Пуш­ки­не. А по­том по­смо­т­рел в раз­ные сто­ро­ны, на зо­ло­той век, мой лю­би­мый век рус­ской ли­те­ра­ту­ры… У тех не­сколь­ких пи­са­те­лей, ко­то­рые на­пи­са­ли не­мно­го, – все­го по од­но­му, всё раз­ное, всё об­раз­цы, всё ше­де­в­ры и ни­ка­ко­го по­вто­ре­ния. А по­том у всех у них ка­кие-то очень бы­с­т­рые кон­цы, ду­эль­ные… Но этот их текст бы­вал вы­ст­ра­дан с не­ве­ро­ят­ной ско­ро­стью.

Вот, у Ле­о­ни­да До­бы­чи­на есть та­кое ме­с­то в «Го­ро­де N», где два гим­на­зи­с­та хо­тят по­дру­жить­ся, и один дру­го­му го­во­рит: «У те­бя кни­га «Го­голь» есть?» – «А у те­бя кни­га «Пуш­кин» есть?» Вот эта кни­га «Пуш­кин» и кни­га «Го­голь» – это, соб­ст­вен­но го­во­ря, и есть идея пи­са­те­ля. По­сте­пен­но я не то что­бы стал при­ме­рять на се­бя ту же са­мую «ши­нель», а всё-та­ки мне ста­но­ви­лось по­нят­но, что это име­ет от­но­ше­ние ко мне са­мо­му. Мо­жет быть, сча­с­тье это­го ужас­но­го со­вет­ско­го вре­ме­ни за­клю­ча­лось в его пол­ной не­по­свя­щён­но­с­ти, не­ан­га­жи­ро­ван­но­с­ти, и ес­ли че­ло­век про­сто хо­тел пи­сать че­ст­но, как-то ра­ди са­мо­го тек­с­та, а не ра­ди чи­та­те­ля или ра­ди из­да­те­ля, он вы­сту­пал из сво­ей тьмы. К то­му же нель­зя бы­ло ни­че­го со­вре­мен­но­го про­честь, и весь ба­гаж его был – клас­си­ка де­вят­над­ца­то­го ве­ка…

 

– Вы пи­ше­те каж­дый день?

– Мне нра­вит­ся ли­хое вы­ска­зы­ва­ние Ман­дель­ш­та­ма: «Что бы я ни де­лал, да­же ес­ли бы я та­с­кал на пле­чах ло­ша­дей це­лый день, всё рав­но ни­ког­да не был тру­дя­щим­ся». Вот это­го нет. Тру­да в ли­те­ра­ту­ре нет. Есть что-то дру­гое. Ско­рее, «Не поз­во­ляй ду­ше ле­нить­ся»…

– Как Вы от­но­си­тесь к фак­ту чер­но­ви­ка? На­при­мер, пуш­кин­ско­го…

– Факт чер­но­ви­ка пуш­кин­ско­го – это в сти­хах, во-пер­вых, а во-вто­рых, ког­да его на­чи­на­ло не­сти, то, про­сти­те, это бы­ло бо­лее или ме­нее на­гло. К то­му же, он очень мно­го вре­ме­ни про­во­дил в ка­ре­те. Я ду­маю, что по­ло­ви­на этих чер­но­ви­ков на­пи­са­на в тря­с­ке, в той са­мой те­ле­ге. И не­дав­но я по­бы­вал в Аме­ри­ке, и бы­ло мне как-то тя­же­ло там. Всё да­ва­лось фи­зи­че­с­ки про­сто тя­же­ло. По здо­ро­вью. Спас ме­ня опять Пуш­кин. Вдруг по­па­лась мне кни­га, о ко­то­рой я ско­рее знал, чем чи­тал. Я знал, что у ме­ня был пре­це­дент, ме­ня опе­ре­див­ший, в пла­не пуш­ки­ни­с­ти­ки. Я та­кой до­б­ро­воль­ный пуш­ки­нист и очень гор­дил­ся тем, что в 1999 го­ду мне уда­лось из­дать хро­но­ло­ги­че­с­ко­го Пуш­ки­на по по­след­не­му го­ду жиз­ни «Пред­по­ло­же­ние жить». Это тол­стый та­кой кир­пич, но там уло­же­но всё, что он вклю­ча­ет – и за­клад­ные за­пи­с­ки, не­о­кон­чен­ные пись­ма… Всё это я по­ста­рал­ся уло­жить хро­но­ло­ги­че­с­ки, что­бы дать пред­став­ле­ние о том, что Пуш­кин на­пи­сал за год. Кни­га по­лу­чи­лась очень тол­стой. Она снаб­же­на мо­им пре­дис­ло­ви­ем, «Ком­мен­та­ри­ем пуш­ки­ни­с­та». Эта идея с дву­мя тек­с­та­ми бы­ла про­ра­бо­та­на впер­вые, хо­тя я и по­ни­мал, что та­кая идея мно­гим уже при­хо­ди­ла в го­ло­ву. То­му же Хо­да­се­ви­чу, на­при­мер. Мно­гие об этом ду­ма­ли, что на­до бы из­дать Пуш­ки­на с хро­но­ло­ги­ей пол­но­го тек­с­та, хро­но­ло­ги­ей пись­ма. Ока­зы­ва­ет­ся, та­кая кни­га бы­ла, она бы­ла за­ду­ма­на Эй­дель­ма­ном, вы­пу­ще­на Цяв­лов­ским.

Это Бол­дин­ская осень, пер­вая. И вот эта книж­ка, ко­то­рую я дер­жал в ру­ках, о ко­то­рой я мно­го слы­шал… На­до ска­зать, она ме­ня по­тряс­ла в го­ро­де Чи­ка­го и вы­ле­чи­ла. Ведь с че­го на­чи­на­ет­ся его «Бол­дин­ская осень»? Вот эта са­мая не­воз­мож­ная пер­вая осень, по­то­му что столь­ко че­ло­век сде­лать не мо­жет. На­чи­на­ет­ся она с «Бе­сов», а он по­се­тил Ми­хай­лов­ское в сен­тя­б­ре… По­том на­пи­са­на «Ме­тель»… Сле­до­ва­тель­но, это не за­мы­сел это­го дня. Прав­да? Зна­чит, он уже на ко­ле­не это что-то та­кое на­ца­ра­пал. А чтоб че­ло­ве­ку вой­ти в ко­лею, что ли, в струю, в свой текст, ему ну­жен ка­кой-то раз­бег. Вот тут чер­но­вик и ну­жен. Вот я ду­маю, что он как бы вы­та­щил, вы­дер­нул этот чер­но­ви­чок, и го­во­рит: «Этак не­дур­но», и на нём раз­бе­гал­ся:

Ви­х­ри жа­лоб­ные во­ют,

Раз­ры­вая серд­це мне, –

и по­ш­ло де­ло. И уже сра­зу же – хлоп! – «Гро­бов­щик»; хлоп! – эле­гия «Бе­зум­ных лет угас­шее ве­се­лье».

Даль­ше – чи­таю сти­хо­тво­ре­ние «Ру­мя­ный кри­тик мой…», ко­то­рое, ока­зы­ва­ет­ся… – к во­про­су о тек­с­те и со­сто­я­нии это­го тек­с­то­во­го вхож­де­ния, – я всю жизнь знал, но не до­чи­ты­вал до кон­ца. На­вер­ное, с дет­ст­ва. Вот я до­чи­тал. Что же на ме­ня про­из­ве­ло впе­чат­ле­ние?…

«Ру­мя­ный», «злой»... Ко­неч­но, это не мои сю­же­ты. Ко­неч­но, 30 лет Пуш­ки­ну. И ку­да вы­ры­ва­ет­ся это сти­хо­тво­ре­ние? В ка­кое про­ст­ран­ст­во? В ка­ком по­ряд­ке? Не знаю… И мне сра­зу ста­ло лег­че жить от это­го ужа­са. Пуш­кин мне по­мо­га­ет уже дав­но. Ког­да не­про­сто ста­но­вит­ся, на­до пред­ста­вить, как ему бы­ло не­лег­ко…

– На­вер­ное, Пуш­ки­на мож­но на­звать ва­шим учи­те­лем фи­ло­ло­гии?

– Я не фи­ло­лог сов­сем. Я ин­же­нер по об­ра­зо­ва­нию, хо­тя сей­час уже и ни­ка­кой не ин­же­нер, и уже не раз­бе­русь, кам­ня от кам­ня не от­ли­чу... Это судь­ба слу­чай­но­го чте­ния. Ба­буш­ка моя как-то упо­мя­ну­ла, что по­сле ре­во­лю­ции ра­бо­та­ла в Смоль­ном. Она зна­ла три язы­ка. Ра­бо­та­ла пе­ре­вод­чи­ком. И го­во­рит, что там зна­ла од­но­го пи­са­те­ля. Лю­бо­пыт­но… Се­мья бы­ла со­вер­шен­но не ли­те­ра­тур­ная. Ин­тел­ли­гент­ная, но не ли­те­ра­тур­ная. И до­ма у нас бы­вал зна­ко­мый круп­ный пи­са­тель – Ма­мин-Си­би­ряк. А с ба­буш­кой за со­сед­ним сто­лом то­же пи­са­тель си­дел. Это был Юрий Ты­ня­нов. Ког­да ба­буш­ка упо­мя­ну­ла Юрия Ты­ня­но­ва, мне по­па­лась его книж­ка, ко­то­рую я про­чи­тал лет в две­над­цать. По­мню, что на ме­ня это про­из­ве­ло боль­шое впе­чат­ле­ние. Его фи­ло­ло­ги­че­с­ких тру­дов я не про­чи­тал, но вот «Смерть Ва­зир-Мух­та­ра» я не пе­ре­чи­ты­вал с тех пор. «Кюх­ля» мне по­нра­вил­ся. «Пуш­кин» мне уже про­сто не по­нра­вил­ся. Я не стал его чи­тать. Вы­хо­дит, Ты­ня­нов ме­ня учил че­му-то?..

Андрей БИТОВ
Андрей БИТОВ

По­том, поз­же, ког­да я был уже пи­шу­щим ав­то­ром, бы­ли кни­ги Л.Гинз­бург. Мы по­дру­жи­лись с Ли­ди­ей Гинз­бург. Са­ша Куш­нер ме­ня при­вёл к ней, и мы ста­ли по­сто­ян­ны­ми у неё вы­пи­валь­щи­ка­ми. Она мог­ла нам де­лать са­ла­ти­ки, по­ста­вить бу­тыл­ку. Ну и ка­кие-то све­жие свои про­из­ве­де­ния мы чи­та­ли друг дру­гу без пуб­ли­ка­ции. А поз­же, ког­да мне при­шлось пи­сать про неё, – по-мо­е­му, я пер­вый, кста­ти, про её про­зу в 1986 го­ду офи­ци­аль­но на­пи­сал, – тог­да я со­об­ра­зил: а ведь она бы­ла уче­ни­цей Ты­ня­но­ва! Ты­ня­нов пи­сал свою про­зу, что­бы оп­рав­дать своё ли­те­ра­ту­ро­ве­де­ние, или на­обо­рот, пи­сал ли­те­ра­ту­ро­ве­де­ние, что­бы оп­рав­дать свою про­зу. То есть это всё друг дру­га кор­ми­ло. А она на­ча­ла свой путь с то­го, что ре­ши­ла обос­но­вать «за­пи­с­ки» Вя­зем­ско­го как жанр, а не как слу­чай­ный днев­ник. И ока­за­лось, что Л.Гинз­бург в это же вре­мя за­ро­ди­ла свой жанр за­пи­сок. По­сле че­го я при­ду­мал тер­мин «экс­пе­ри­мен­таль­ное ли­те­ра­ту­ро­ве­де­ние». И при­сво­ил ей в сво­ей ста­тье зва­ние ос­но­во­по­лож­ни­ка экс­пе­ри­мен­таль­но­го ли­те­ра­ту­ро­ве­де­ния. То есть смысл та­кой: преж­де чем ты зай­мёшь­ся изу­че­ни­ем пред­ме­та, по­про­буй вос­про­из­ве­с­ти этот пред­мет. На­пи­ши хо­тя бы од­ну стро­ку «Оне­ги­на», тог­да ты пой­мёшь, что та­кое «Оне­гин». Ну, при­бли­зи­тель­но…

По­том мо­жешь, ко­неч­но же, вы­бро­сить это в кор­зи­ну. Но по­про­буй, по­чём это.

Так что я, по­лу­ча­ет­ся, тог­да внук Ты­ня­но­ва, хо­тя я ни­че­го не чи­тал, ни од­ной кни­ги Ли­дии Яков­лев­ны не смог про­честь. Я знаю, что она очень ум­ная, но как толь­ко это ли­те­ра­ту­ро­ве­де­ние – я не мо­гу чи­тать.

– Ан­д­рей Ге­ор­ги­е­вич, а что та­кое для Вас текст? Как он со­зда­ёт­ся?

– Текст для ме­ня – это ли­бо текст, ли­бо не текст. Он луч­ше или ху­же не бы­ва­ет. Текст, по мо­е­му оп­ре­де­ле­нию, – это связь всех слов меж­ду со­бой: пер­во­го с по­след­ним и каж­до­го с каж­дым.

Вот сде­лай­те та­кое. Как мож­но пи­сать пред­ло­же­ни­ем или аб­за­цем? Зна­чит, это мож­но толь­ко на­пи­сать ра­зом. Ра­зом мож­но на­пи­сать рас­сказ, гла­ву, эс­се, ста­тью, но ни­как нель­зя на­пи­сать, ска­жем, по­весть. Но по­весть, осо­бен­но рус­ская, – са­мый ве­ли­кий рус­ский жанр. На­сто­я­щая по­весть пи­шет­ся толь­ко ра­зом, и, по-ви­ди­мо­му, в ус­ло­ви­ях, ког­да че­ло­век за­сы­па­ет и про­сы­па­ет­ся вну­т­ри тек­с­та; ког­да толь­ко на мел­кие фи­зи­че­с­кие нуж­ды се­бя тра­тит. В та­ком со­сто­я­нии мож­но про­быть, ес­ли удач­но всё сло­жит­ся, до не­де­ли. Обыч­но обя­за­тель­но что-ни­будь по­ме­ша­ет… Луч­ше пи­сать в де­рев­не, в ссыл­ке, где-то ещё. По­весть ук­ла­ды­ва­ет­ся у нас в пре­де­лы не­де­ли. Ну а как мож­но ро­ман на­пи­сать на од­ном ды­ха­нии? Вот, вро­де бы, «Иг­ро­ка» на­пи­сал До­сто­ев­ский од­ним ду­хом. Но До­сто­ев­ский – осо­бый раз­го­вор. Та­кие он вну­т­рен­ние до­пин­ги при­ме­нял для та­ких со­сто­я­ний... А во­об­ще это очень труд­но, ав­тор­ская жизнь на­чи­на­ет пе­ре­ме­ши­вать­ся с жиз­нью тек­с­та, и это от­ра­жа­ет­ся тем силь­ней, чем доль­ше оно ав­то­ра не от­пу­с­ка­ет.

Нуж­на имен­но пер­вая фра­за. «На­ко­нец они пе­ре­еха­ли…», по­мню, на­пи­сал я и по­ста­вил точ­ку, и – на­пи­сал всю по­весть. Но опять – для это­го на­до быть го­то­вым. А с че­го это нач­нёт­ся, – не обя­за­тель­ное сло­во.

У ме­ня при этом при­бли­зи­тель­ная схе­ма. На са­мом де­ле мож­но на­чать с про­сто­го уро­ка ариф­ме­ти­ки. Од­наж­ды, а это бы­ло на­ча­ло 70-х го­дов ХХ ве­ка, я пи­сал по­весть «Пти­цы», ко­то­рая по­том ста­ла пер­вой ча­с­тью ро­ма­на «Ог­ла­шен­ный». И там мне очень по­нра­ви­лась од­на фра­за: «Де­ле­ние на еди­ни­цу есть ре­аль­ность». И встре­чаю я сво­е­го од­но­каш­ни­ка – в пи­о­нер­ском го­род­ке, кста­ти, – ко­то­рый, по слу­хам, стал док­то­ром ма­те­ма­ти­че­с­ких на­ук и за­ве­ду­ет ка­фе­д­рой ма­те­ма­ти­ки. И го­во­рю ему: «Ты зна­ешь, у ме­ня то­же есть од­но ма­те­ма­ти­че­с­кое от­кры­тие». Он го­во­рит: «Ка­кое от­кры­тие?» Я го­во­рю: «Де­ле­ние на еди­ни­цу есть ре­аль­ность». И он мне ска­зал: «Ме­ня дав­но ариф­ме­ти­ка не ин­те­ре­су­ет». Я по­нял, что учё­ный он сла­бый, по­то­му что пол­но­стью не по­ни­ма­ет су­ти во­про­са. Хоть он и за­щи­тил док­тор­скую.

Са­мое страш­ное – на­пи­сать пер­вое сло­во.

Ког­да я ус­лы­шал, что су­ще­ст­ву­ет гра­фо­фо­бия, я по­нял, что я – гра­фо­фоб. По­это­му, ес­ли го­во­рить о та­ких ве­щах, вро­де «как Вы пи­ше­те?» или, тем бо­лее, о на­ли­чии ка­ко­го-то чер­но­ви­ка… Как буд­то это что-то бле­с­тя­щее, и жал­ко это за­быть... Во-пер­вых, за­бу­дешь на­вер­ня­ка. Ес­ли я уже пи­шу, то как я вспом­ню, где у ме­ня там что на­пи­са­но?! Это­го не мо­жет быть, что ты вспом­нишь эту строч­ку. Воз­мож­но толь­ко еди­ное рож­де­ние. Но для это­го на­до очень мно­го тек­с­та от­бра­ко­вы­вать…

– Ин­те­рес­но, и что же от­бра­ко­вы­ва­ет­ся? Есть что-то та­кое, что Вы за­ду­ма­ли, но не на­пи­са­ли?

– Вот толь­ко что я при­ду­мал за­ме­ча­тель­ный ро­ман. Чу­дес­ный. И я его не на­пи­шу: «Сны на чу­жих по­душ­ках». Я очень мно­го сплю где по­па­ло, и об­ра­тил вни­ма­ние, что мне снят­ся очень стран­ные сны в чу­жих по­ме­ще­ни­ях, в чу­жих квар­ти­рах. Я по­нял, что мне снят­ся сны дру­гих лю­дей. По­то­му что это не мои сны. Ну всё, вот, го­то­во, – си­ди, пи­ши… Нет, пусть на­пи­шет это кто-ни­будь дру­гой, по­то­му что мне это уже не под­нять. Или я на­пи­шу это в ви­де ка­кой-ни­будь ма­лень­кой фи­тюль­ки. Де­ло в том, что за пол­ве­ка мой текст на­пи­сан. Не мо­гу ска­зать, что глав­ная кни­га у ме­ня впе­ре­ди… Да кто бы я был, ес­ли бы у ме­ня глав­ная кни­га бы­ла впе­ре­ди? Не­се­рь­ёз­ный раз­го­вор…

Я её уже на­пи­сал. Это весь я, ко­то­рый пе­ред Ва­ми си­дит. И у ме­ня есть ещё од­на кни­га, и, мо­жет быть, я её в этот мо­мент как раз пи­шу. У ме­ня вы­хо­дит со­бра­ние со­чи­не­ний, и там про один ро­ман на­пи­са­но: «Я не пи­сал его 22 го­да». Да, я не пи­сал его 22 го­да, с то­го мо­мен­та, как на­чал. А во­об­ще-то на каж­дую кни­гу – ни­кто не то­ро­пит, сам ты ле­нив, ан­га­же­мен­та не бы­ло, – ухо­ди­ло по 30, по 40 лет. «Пуш­кин­ский Дом» до­воль­но бы­с­т­ро ока­зал­ся на­пи­сан. За 7 лет я его на­пи­сал. Но вну­т­ри этих се­ми лет бы­ли пе­ре­ры­вы на три го­да, один раз я си­дел над ним две не­де­ли, а один раз про­си­дел 40 дней под­ряд, дру­гой раз про­си­дел ещё боль­ше. И это был го­то­вый ро­ман. Так что сколь­ко я его пи­сал? По­лу­ча­ет­ся, 70 дней.

Это бы­ло уди­ви­тель­ное вре­мя. Вот я сей­час пи­шу та­кое пре­дис­ло­вие к 6-му то­му со­бра­ния со­чи­не­ний. По­ду­мать толь­ко! А бу­дет он ну­ле­вой. Ну­ле­вой том бу­дет на­пол­нен ран­ни­ми со­чи­не­ни­я­ми. В пре­дис­ло­ви­ях бу­дет ска­за­но: «Хо­ти­те, ос­тавь­те на этом ме­с­те. Хо­ти­те – по­ставь­те на пя­тое ме­с­то, хо­ти­те – в ко­нец». Но в об­щем, 5 то­мов у ме­ня ос­нов­но­го со­ста­ва прой­де­но за это вре­мя. И ну­ле­вой том.

И вот пи­шу о ну­ле. О зна­че­нии ну­ля: что та­кое ноль. Об его энер­ге­ти­ке. Мы дей­ст­ви­тель­но ре­аль­но ока­за­лись в по­ло­же­нии ну­ля. Это изу­ми­тель­ное со­вер­шен­но бы­ло со­сто­я­ние: ни­че­го не знать, ни­че­го не по­ни­мать, иметь на­глость взять­ся за пе­ро. Я не пред­став­ляю се­бе, как мож­но это всё про­честь, и не мо­гу… я мно­го­го не знаю.

Вот я знаю, что есть пи­са­тель Ита­ло Каль­ви­но и что он очень хо­ро­ший. Но не чи­тал. Мне ино­гда до­ста­точ­но од­ной строч­ки (к во­про­су о ну­ле), что­бы оп­ре­де­лить всё яв­ле­ние. Это со­сто­я­ние Кю­вье, ко­то­рый по ко­с­точ­ке мон­ст­ра вос­ста­нав­ли­вал, вот имен­но та­кое бы­ло со­сто­я­ние вхож­де­ния в куль­ту­ру. До­ста­точ­но бы­ло ко­с­точ­ки. И по­мню, ког­да на Выс­шие кур­сы ки­но ехал, то по­ехал из-за од­ной строч­ки, ко­то­рая бы­ла на­пи­са­на о Канн­ском фе­с­ти­ва­ле. Там в этот год взял пер­вый приз фильм «На по­след­нем ды­ха­нии», и бы­ло на­пи­са­но, что по­след­ний кадр – че­ло­век уми­ра­ет на пе­ре­крё­ст­ке. Сей­час это ба­наль­но. А для ме­ня это упо­ми­на­ние в га­зе­те бы­ло пол­ным от­кро­ве­ни­ем о со­вре­мен­ном ки­не­ма­то­гра­фе. Я про­сто пред­ста­вил се­бе сра­зу мо­ло­дым со­зна­ни­ем, что это мо­жет быть за язык, ког­да фи­на­лом яв­ля­ет­ся че­ло­век, уми­ра­ю­щий на пе­ре­крёст­ке. Зна­чит, это бы­ло не­воз­мож­но. Или, на­при­мер, я по­ня­тия не имею об од­ном по­эте, но эпи­граф один, взя­тый Брод­ским к его соб­ст­вен­но­му сти­хо­тво­ре­нию, ко­то­рый я до сих пор по­мню, взят из это­го по­эта, Че­за­ре Па­ве­зе: «Смерть при­дёт, и у неё бу­дут твои гла­за». Я по­мню, от че­го от­ле­тел Ио­сиф. По­то­му что это уже – мож­но ли знать, не мож­но ли знать, – и есть со­сто­я­ние но­ля, ког­да вы как бы мо­ли­те…

– Ка­кие кни­ги Вы чи­тать не лю­би­те?

– Я в жиз­ни не про­чёл ни од­ной фи­ло­соф­ской кни­ги. Ну про­сто не в си­лах я чи­тать аб­ст­ракт­но уло­жен­ные мыс­ли. До все­го, о чём я го­во­рю, я до­ду­мал­ся сво­им умом, по­том с удив­ле­ни­ем уз­на­вая, что это уже дав­ным-дав­но из­ве­ст­но. Но раз это дав­но из­ве­ст­но, то зна­чит, я не та­кой иди­от. Вот при­бли­зи­тель­но та­кая схе­ма.

По­это­му я се­бя счи­таю ос­но­во­по­лож­ни­ком шко­лы ин­тел­лек­ту­аль­но­го при­ми­ти­ва. То есть, ес­ли вам при­хо­дит в го­ло­ву мысль, то од­но толь­ко «она при­шла» яв­ля­ет­ся её до­ка­за­тель­ст­вом. По­то­му что она при­шла ни­от­ку­да. А по­том – она мо­жет при­над­ле­жать всем, все­му. В этот мо­мент вы за­ни­ма­е­тесь ци­та­той. Ци­та­ты, ко­то­рые во­шли в мою ду­шу, ста­ли ча­с­тью мо­е­го тек­с­та, я ни­ког­да их не рас­ка­вы­чи­ваю, но они уже ста­ли ча­с­тью пе­ре­ва­рен­но­го, мо­е­го язы­ка. Я их за­ка­вы­чи­ваю. А ос­таль­ное всё на­бран­ное чте­ние. При­знать­ся, что это од­но сплош­ное во­ров­ст­во, как пи­сал Вла­ди­мир Ан­д­ре­е­вич. По­то­му что во­ру­ешь у язы­ка. Вдруг в один день пой­ма­ешь од­но сло­во – и ты опять сча­ст­лив. На­столь­ко язык по­лон и сло­во пол­но. Я ког­да-то дав­но хо­тел на­пи­сать днев­ник слов. Вот в день мне уда­ёт­ся по­нять од­но сло­во и за­пи­сать, как ты его по­нял. Ко­неч­но, я по­ле­нил­ся. На­до быть Ро­за­но­вым, что­бы пи­сать бес­ко­неч­ные «Опав­шие ли­с­тья». Ро­за­нов за­ме­ча­тель­ный со­вер­шен­но ав­тор, в своё вре­мя он про­из­вёл на ме­ня силь­ное впе­чат­ле­ние как сти­лист и как че­ло­век бес­ко­неч­но на­чи­тан­ный и всё чи­тав­ший. Он да­же в ка­ком-то сво­ём пол­ном со­бра­нии со­чи­не­ний хо­тел из­дать и Тал­муд, и Биб­лию по сво­им под­чёр­ки­ва­ни­ям. Очень на ме­ня по­вли­я­ло его чте­ние. Я не по­мню, был ли это один из то­ми­ков «Опав­ших ли­с­ть­ев», или «Уе­ди­нён­ное», или «Апо­ка­лип­сис». Са­мый глав­ный итог был, ког­да я по­том про­чёл, ка­жет­ся, в 1963 го­ду, «Чет­вёр­тую про­зу» Ман­дель­ш­та­ма. Она ме­ня, ко­неч­но, про­сто пе­ре­де­ла­ла.

– Не так дав­но вы­шел ро­ман дет­ско­го пи­са­те­ля Бо­ри­са Жит­ко­ва «Ва­вич». Бо­рис Па­с­тер­нак счи­тал этот ро­ман ше­де­в­ром. Как Вы от­но­си­тесь к это­му про­из­ве­де­нию?

– Да, это, ко­неч­но, ве­ли­кая кни­га. Но тог­да я дол­жен про­честь ещё од­ну ма­лень­кую ис­то­рию мо­их раз­мы­ш­ле­ний о про­пу­щен­ной судь­бе. Это ме­ня очень за­ни­ма­ет сей­час. Пуш­кин ска­зал од­наж­ды: «Они лю­бить уме­ют толь­ко мёрт­вых». И это он на се­бя ска­зал. Но по­че­му долж­но быть всё-та­ки со­че­та­ние и при­жиз­нен­ной судь­бы, и по­смерт­ной? При­чём по­смерт­ная ча­с­то бы­ва­ет кру­че при­жиз­нен­ной. И всё рав­но дол­жен быть эле­мент при­жиз­нен­ной судь­бы. Я столк­нул­ся с дву­мя под­ряд ро­ма­на­ми. Про «Вик­то­ра Ва­ви­ча» я знал ещё от Ли­дии Чу­ков­ской, ко­то­рая о нём тре­пет­но го­во­ри­ла и по­ка­зы­ва­ла мне уце­лев­ший у неё эк­земп­ляр. Ду­маю, с это­го эк­земп­ля­ра всё и по­ш­ло, по­то­му что он был унич­то­жен, то есть он был на­пе­ча­тан и унич­то­жен в 1940 го­ду. Да ес­ли б «Вик­тор Ва­вич» сто­ял на сво­ём ме­с­те, то не­из­ве­ст­но, где бы был «Док­тор Жи­ва­го». Вот в чём всё де­ло. По­это­му Бо­рис Ле­о­ни­до­вич в дан­ном слу­чае о нём не знал.

Худ. Николай Дронников
Худ. Николай Дронников

Я всё вре­мя счи­таю, что ес­ли бы бы­ла на­пе­ча­та­на «Ко­ро­ва» Ген­на­дия Го­ра до «Под­ня­той це­ли­ны», то где бы­ла б «Под­ня­тая це­ли­на», ска­жем. То есть всё б по­раз­дви­га­лось со­вер­шен­но в дру­гой ряд. А сей­час это всё уде­лы фи­ло­ло­гов, ас­пи­ран­тов, уз­ко­го кру­га чи­та­те­лей. Един­ст­вен­ный слу­чай с вы­ныр­нув­шей на­сто­я­щей по­смерт­ной судь­бой по­лу­чил­ся, ко­неч­но, с «Ма­с­те­ром и Мар­га­ри­той». Но, сла­ва Бо­гу, у Бул­га­ко­ва бы­ла и при­жиз­нен­ная до­ста­точ­но силь­ная судь­ба с ус­пе­хом «Бе­га», со ста­лин­ски­ми вза­и­мо­от­но­ше­ни­я­ми, с МХА­Том и со всем. То есть был пры­жок судь­бы. И по­смерт­ность это­го ро­ма­на, его вдруг по­па­да­ние в ре­зо­нанс свя­за­но с тем, что От­те­пель пре­кра­ти­ли, а ожи­да­ния ещё ос­та­ва­лись.

Это, ко­неч­но, про­пу­щен­ный ро­ман. Я хо­чу об этом что-то на­пи­сать. О про­пу­щен­ных судь­бах. Я на­пи­сал о Ген­на­дии Го­ре. Ро­ман, ко­то­рый на­шли че­рез 40 лет. Ав­тор, по-ви­ди­мо­му, его из тру­со­с­ти пря­тал. Бы­ло на­пе­ча­та­но в «Звез­де» моё эс­се «Пе­ре­пу­ган­ный та­лант, или Ска­за­ние о по­бе­де фор­мы над со­дер­жа­ни­ем». По­том это по­ш­ло как пре­дис­ло­вие к од­но­том­ни­ку Г.Го­ра. Но опять со­бы­тия не про­изо­ш­ло, при всех мо­их уси­ли­ях. Ро­ман толь­ко су­ме­ли пе­ре­ве­с­ти на не­мец­кий. И по-преж­не­му не зна­ют, что та­кое «Ко­ро­ва», как очень ма­ло кто зна­ет, что та­кое ро­ман «Вик­тор Ва­вич». И ес­ли бы Па­с­тер­нак его не упо­мя­нул, – а он имел на это ос­но­ва­ния, по-ви­ди­мо­му, он чи­тал, – мы бы сей­час об этом ро­ма­не не зна­ли.

– Ва­ше от­но­ше­ние к Со­лже­ни­цы­ну?

– Вот что я ска­жу. Че­ло­ве­ка по­доб­ной судь­бы при­ду­мать не­воз­мож­но. Про­сто не­мыс­ли­мо. И по­это­му все раз­го­во­ры о том, ка­кой он сти­лист или что у не­го бо­лее ху­до­же­ст­вен­ное или ме­нее ху­до­же­ст­вен­ное, яв­ля­ют­ся по­до­гнан­ны­ми по от­но­ше­нию к этой сре­де. Мне ка­жет­ся, что он мно­гим по­жерт­во­вал как ху­дож­ник ра­ди то­го, что­бы вы­ра­жать­ся внят­но. Ну, ко­неч­но, глав­ное про­из­ве­де­ние его – это «Ар­хи­пе­лаг ГУ­ЛАГ», ко­то­рое для ме­ня и в ху­до­же­ст­вен­ном от­но­ше­нии со­вер­шен­но за­ме­ча­тель­но. И по сти­лю, и по язы­ку, и по кон­ст­рук­ции. Вот вам пост­мо­дер­низм. И од­но­вре­мен­но Та­цит. Это ис­то­рик на все ве­ка. Я не­дав­но ви­дел ка­над­ский фильм, не Бог весть ка­кой, но там ре­флек­ти­ру­ю­щий ин­тел­ли­гент го­во­рил: «Ну что я сде­лал та­ко­го в этой жиз­ни? Я же не на­пи­сал «ГУ­ЛАГ»?» Зна­чит, пред­став­ля­е­те, ка­кое это яв­ле­ние ми­ро­во­го по­ряд­ка? По-мо­е­му, это яв­ле­ние из об­ла­с­ти бы­лин­но­го, а не че­ло­ве­че­с­ко­го. Да­же ког­да бы­ла го­дов­щи­на смер­ти, ме­ня поз­ва­ла его вдо­ва, и я дол­жен был тост ка­кой-то про­из­но­сить и вспом­нил, что у на­ро­да то­же есть свой вкус. Лю­ди ино­гда лю­бят «9-й вал» и Шиш­ки­на, «Миш­ки в ле­су», и «Не­зна­ком­ку», и «Три бо­га­ты­ря» Вас­не­цо­ва... Я вспом­нил имен­но «Три бо­га­ты­ря». Вот это вам пра­во­сла­вие, са­мо­дер­жа­вие и на­род­ность… Са­мо­дер­жа­вие у нас как бы­ло, так и есть, все­гда, вла­с­ти­те­ли то­же бы­ли са­мо­держ­ца­ми. Пра­во­сла­вие у нас бы­с­т­ро ус­та­но­ви­лось и сей­час слиш­ком при­ста­ло к вла­с­ти. Но тем не ме­нее и оно есть. А на­род-то где? Где на­род? И вот Илья Му­ро­мец смо­т­рит, вро­де бы вра­га ищет, а на са­мом де­ле ду­ма­ет: «Где мой на­род?»…

– В своё вре­мя Вы при­ня­ли уча­с­тие в аль­ма­на­хе «Ме­т­ро­поль». Его по­яв­ле­ние бы­ло со­бы­ти­ем ре­во­лю­ци­он­ным. Мо­жет ли сей­час воз­ник­нуть ка­кая-то ли­те­ра­тур­ная груп­па или кни­га, ко­то­рая бу­дет иметь та­кой же силь­ный ре­зо­нанс в об­ще­ст­ве?

– Зна­е­те, ре­зо­нанс – это ведь не в об­ще­ст­ве, а ре­зо­нанс – это яв­ле­ние фи­зи­че­с­кое. По­яв­ле­ние «Ме­т­ро­по­ля» вы­зва­ло ис­то­ри­че­с­кий ре­зо­нанс. Я ду­маю, что очень удач­но бы­ла вы­ки­ну­та эта кон­серв­ная бан­ка на се­ре­ди­ну пу­с­то­го фут­боль­но­го по­ля, ког­да две ко­ман­ды бы­ли вы­ст­ро­е­ны с двух сто­рон. Вой­ска сто­я­ли. По СВ до­го­вор не со­сто­ял­ся. Хо­лод­ная вой­на раз­го­ре­лась. И вдруг – та­кая слад­кая ко­с­точ­ка. Это все­гда как иде­о­ло­гия на­шей пар­ти­ей и оты­г­ры­ва­лось. Ког­да Ни­ки­те Сер­ге­е­ви­чу ста­ло сов­сем пло­хо по по­ло­же­нию во вре­мя От­те­пе­ли, на не­го боль­шой прес­синг по­шёл, то пер­вое, что он сде­лал, – по­се­тил вы­став­ку. А это был год и ме­сяц как раз, ког­да был на­пе­ча­тан, на­ко­нец, «Один день Ива­на Де­ни­со­ви­ча». И по­сле это­го бы­ла ли­бе­раль­ная шут­ка: «Да, но это был один день Ива­на Де­ни­со­ви­ча. Вот и всё, и хва­тит». Зна­чит, и тог­да бы­ла ли­бе­раль­ная на­деж­да, что­бы Кор­нею Ива­но­ви­чу да­ли Ле­нин­скую пре­мию за Не­кра­со­ва. Вот у нас сно­ва «по­теп­ле­ло»... А по­том всё бы­ло за­кон­че­но. В мар­те уже 1963 го­да был пле­нум… То есть на­до бы­ло на чём-то от­сы­пать­ся и за сель­ское хо­зяй­ст­во, и за ки­тай­цев, и за всё, за всё, за всё…

У нас тог­да воз­ник­нет та­кая груп­па, ког­да сно­ва нач­нут по­роть пи­са­те­лей на Крас­ной пло­ща­ди… Не са­мый со­вер­шен­ный был аль­ма­нах. Он был хо­рош тем, что он, по­жа­луй, не хре­с­то­ма­ти­ен. А имен­но: с ми­ру по нит­ке, с бо­ру по со­сен­ке. По су­ти де­ла, он до­воль­но на­гляд­но пред­ста­вил се­бе по­ляр­ность ли­те­ра­тур: ни­же – ху­же, вы­ше – луч­ше. Всё рав­но ста­ли су­дить: что же вы ту­да да­ли не луч­шие ве­щи, ког­да вы так ри­с­ко­ва­ли, что мож­но бы­ло сра­зу да­вать луч­шие ве­щи? Это ерун­да. Вот в этом от­но­ше­нии я одо­б­ряю этот аль­ма­нах. Он дей­ст­ви­тель­но снят по ка­кой-то скром­ной та­кой ли­те­ра­тур­ной ли­нии, ког­да уже ста­ло ни­че­го нель­зя. Пло­хая по­го­да – нель­зя, вы­пить на стра­ни­це – нель­зя, спать с дву­мя жен­щи­на­ми – нель­зя. Ни­че­го ста­ло нель­зя, да­же бе­зот­но­си­тель­но к по­ли­ти­ке. Тог­да и воз­ник «Ме­т­ро­поль». И воз­ник­ли спра­вед­ли­вые уп­рё­ки, по­то­му что уро­вень там не был вы­дер­жан. Там бы­ло не­сколь­ко за­ме­ча­тель­ных ве­щей: но дей­ст­ви­тель­но аль­ма­на­хи не бы­ва­ют со­вер­шен­ны­ми от на­ча­ла до кон­ца.

– При­суж­де­ние пре­мии жур­на­ла «Зна­мя» ди­а­ло­гам Улиц­кой и Хо­дор­ков­ско­го, а так­же бу­ду­щий вы­ход кни­ги ди­а­ло­гов Хо­дор­ков­ско­го со Стру­гац­ким, Аку­ни­ным и Улиц­кой не на­по­ми­на­ет ли как по­ли­ти­че­с­кое со­бы­тие си­ту­а­цию с «Ме­т­ро­по­лем»?

– Во-пер­вых, это бо­лее чем ус­пеш­ные лю­ди на на­шем фрон­те. Им ни­кто не за­пре­ща­ет это­го де­лать – из­да­вать ди­а­ло­ги. Ког­да им за­пре­тят – мо­жет быть, из это­го что-то по­лу­чит­ся. Но им по­ка это­го не за­пре­ща­ют. На мой вкус, по­ка это их соб­ст­вен­ное де­ло, их соб­ст­вен­ная ин­ди­ви­ду­аль­ная сме­лость. Ес­ли она не ка­ра­ет­ся, ес­ли это пуб­ли­ку­ет­ся, зна­чит, пред­став­ля­ет­ся, что у нас до­ста­точ­но не глу­па власть, раз она это раз­ре­ша­ет. А вот че­го она не раз­ре­ша­ет и что она про­во­ци­ру­ет – это со­вер­шен­но дру­гое. И об этом – мол­чок; ещё ни­кто не зна­ет, и ни­ког­да не уз­на­ет, что на са­мом де­ле бы­ло... Ис­то­рия – это та­кая не­по­треб­ная да­ма, ко­то­рую мож­но по­ста­вить в лю­бую по­зу. И сде­лать ис­то­рию ни­ког­да нель­зя. Вот в чём всё де­ло. Мож­но ока­зать­ся, по­пасть в ис­то­рию, влип­нуть, но сде­лать её не­воз­мож­но. Ес­ли я ви­жу про­фес­си­о­наль­ную ус­та­нов­ку на де­ла­ние ис­то­рии, зна­чит, она мо­жет не со­сто­ять­ся.

Не­дав­но я под­слу­шал в оче­ре­ди: «Что Вы име­е­те про­тив мил­ли­о­не­ров? По­че­му Вы так раз­дра­жа­е­тесь на чу­жую соб­ст­вен­ность? Ну и что? До­ста­точ­но на­ку­шал­ся че­ло­век, хо­тя и мой близ­кий. А что? Пе­ред Ва­ми по фут­боль­но­му по­лю не мил­ли­о­не­ры бе­га­ют? А то, что Вы смо­т­ри­те на сво­их поп-звёзд – это Вам не мил­ли­о­не­ры по­ют? Что Вы име­е­те про­тив мил­ли­о­не­ров?»… Ни­кто не осо­зна­ёт, что это яв­ля­ет­ся не по­ли­ти­кал кор­рект­ным – что пла­тит­ся на­сто­я­ще­му фут­бо­ли­с­ту, что про­пла­чи­ва­ет­ся не­на­сто­я­ще­му пев­цу и т.д.

Зна­чит, Хо­дор­ков­ский… Ка­пи­тал у не­го от­ня­ли или не от­ня­ли?.. Ни­че­го не ос­та­лось?.. Ну, мо­жет быть… Я не знаю. Я это­го не по­ни­маю. В этом от­но­ше­нии я со­вет­ский че­ло­век. И я не вос­пи­тан в пра­во­вом про­ст­ран­ст­ве. Я ни­че­го, кро­ме мен­тов­ско­го и на­чаль­ни­че­с­ко­го хам­ст­ва, не ви­дел и не жду ни от ко­го. В дан­ном слу­чае схе­ма очень силь­ных в на­сто­я­щее вре­мя пер­со­на­лий, как Аку­нин, на­при­мер… Это за­слу­жен­ные ав­то­ры, они поль­зу­ют­ся сла­вой и, мо­жет быть, да­же до­хо­да­ми, но по­че­му они сы­г­ра­ли имен­но та­кую роль, я не знаю. Зна­чит, всё ещё есть на­деж­да на то, что мож­но сло­жить­ся в куч­ку и стать ещё боль­ше…

А лю­ди, ко­то­рые вы­шли в 1968 го­ду на Крас­ную пло­щадь? Я, на­при­мер, со­би­рал­ся се­бя сжечь на Крас­ной пло­ща­ди в 1977 го­ду. И, ко­неч­но, это­го не сде­лал, хо­тя у ме­ня был про­ду­ман да­же жи­лет… Ес­ли на­ши вой­дут в Юго­сла­вию. Они на са­мом де­ле бы­ли го­то­вы к вхож­де­нию в Юго­сла­вию, и у ме­ня бы­ли свои соб­ст­вен­ные пе­ре­жи­ва­ния, я был влюб­лён в юго­слав­ку. Я уви­дел в 1978 го­ду про­цесс под­го­тов­ки к втор­же­нию в Юго­сла­вию. Это был Ма­ке­дон­ский кон­фликт, за­го­тов­лен­ный с обе­их сто­рон: бол­га­ры по­про­сят по­мо­щи Соц­ла­га, мы им по­мо­жем, и уж Юго­сла­вию нам мир не про­стит, т.е. ми­ро­ву­ха, что на­зы­ва­ет­ся, нач­нёт­ся. И вме­с­то это­го – бед­ный Аф­га­ни­с­тан, ко­то­рый все­гда был то бри­тан­цев, то рус­ских и т.д., и до сих пор аме­ри­кан­цы не от­пу­с­тят этот на­род, а на­род ни­ког­да не сда­ёт­ся. Та­кая их эк­зи­с­тен­ция – они ни­ког­да не сда­дут­ся. Это уже их мен­та­ли­тет.

И об­суж­дать, до­пу­с­тим, че­ст­но ли по­сту­па­ет че­ло­век, ко­то­рый сам се­бя под­ры­ва­ет, я не мо­гу. Я, сла­ва Бо­гу, не вы­шел, а при­ду­мал ро­ман, ко­то­рый, сла­ва Бо­гу, не на­пи­сал. Об оди­но­че­ст­ве, тер­ро­ри­с­те… Я дол­го му­ры­жил этот ро­ман… Хо­ро­шо бы­ло при­ду­ма­но, но всё рав­но это бы­ло при­ду­ма­но, а не про­жи­то. Я не про­ко­лол свой жи­лет бен­зи­но­вый и не под­жёг. И мы не во­шли в Юго­сла­вию…

В 1968 го­ду со­бы­тия бы­ли свя­за­ны с за­пре­том книг или по­вы­шен­ной кри­ти­кой. На каж­дом это от­ра­жа­лось. Де­лать из это­го что-то ге­ро­и­че­с­кое, рвать на се­бе ру­баш­ку, что мы па­ха­ли… – нет. Я ду­маю, что я – нор­маль­ный зон­ный при­ду­рок. Всё это бы­ло зо­ной, и я пи­сал свои тек­с­ты, их не бра­ли, но они жи­ли. Ни в од­ном сло­ве я не най­ду, где я что-ни­будь ус­ту­пил то­му, что я ис­по­ве­до­вал и ду­мал. Я ду­маю, что это и есть моё де­ло. Я вот не со­здан для дру­гой де­я­тель­но­с­ти – вый­ти на пло­щадь, на­при­мер. По­это­му у ме­ня это всё бы­с­т­ро пе­ре­шло в об­ласть бел­ле­т­ри­с­ти­че­с­кую. Я ни ра­зу ни­че­го не ис­пу­гал­ся. Я мог всё ска­зать, где и что угод­но. Но ме­ня ни­ку­да не зва­ли. У каж­до­го есть свой путь, как свой пар вы­пу­с­тить, а я – тек­с­та­ми. И, меж­ду про­чим, по­лу­чил один ком­пли­мент. Это от­но­си­лось к «Ме­т­ро­по­лю»…

Боль­ше всех по­ст­ра­дал от «Ме­т­ро­по­ля» отец Вик­то­ра Еро­фе­е­ва. Это на­сто­я­щая ге­ро­и­че­с­кая жерт­ва – по­те­рял по­соль­ский пост. А всё ос­таль­ное – ни­ко­го не уби­ли; ну, книж­ки от­ме­ни­ли; ну, за­кры­ли вы­ез­ды, за­кры­ли воз­мож­ность пе­ча­тать­ся – что это? Всё это бы­то­ву­ха бы­ла нор­маль­ная. И вот су­е­та воз­ник­ла во­круг Еро­фе­е­ва и По­по­ва в свя­зи с их ис­клю­че­ни­ем из Со­ю­за пи­са­те­лей и т.д. Поль­зу­ясь ка­ки­ми-то свя­зя­ми, Ви­тя при­нёс мне один за­ме­ча­тель­ный до­ку­мент. Это бы­ла ори­ен­ти­ров­ка ве­дом­ст­ва по пер­со­на­ли­ям. Я (пи­тер­ский че­ло­век, про­вин­ци­ал) впер­вые был вклю­чён в та­кой по­служ­ной спи­сок. Вме­с­те с Воз­не­сен­ским, вме­с­те с Бел­лой Ах­ма­ду­ли­ной, Вы­соц­ким и т.д. по­пал на та­кую вы­со­ту. Очень лю­бо­пыт­ная бы­ла эта ха­рак­те­ри­с­ти­ка. Во-пер­вых, это бы­ло их (гэ­бэш­ное) хо­зяй­ст­во… Так вот, я чи­таю свой по­служ­ной спи­сок.

Бел­ла Ах­ма­ду­ли­на – ну, её по нрав­ст­вен­ной ли­нии ляг­ну­ли и за пьян­ст­во. Ну, кто не вы­пи­ва­ет? А по нрав­ст­вен­ной она аб­со­лют­но чи­с­тый че­ло­век. И это бы­ла кле­ве­та.

За­тем, зна­чит, Воз­не­сен­ский. Но он же из те­ле­ви­зо­ра не вы­ле­зал. И толь­ко что был в Аме­ри­ке.

Ак­сё­нов – он же толь­ко что с ма­мой съез­дил в Па­риж. Пред­став­ля­е­те, это всё «их» за­слу­ги. Хо­зяй­ст­во «их». «Они» поз­во­ли­ли вы­ехать из Рос­сии. Про Вы­соц­ко­го во­об­ще не го­во­ри­ли. Всё рав­но все его по­ют. Кста­ти, он впер­вые был опуб­ли­ко­ван как по­эт, и это од­на из за­слуг аль­ма­на­ха.

Про Фа­зи­ля Ис­кан­де­ра – он же су­мас­шед­ший, а это, зна­чит, уже уг­ро­за пря­мо на пси­хуш­ку.

До­хо­дит де­ло до ме­ня… А я не вы­ез­жал, по те­ле­ви­де­нию ме­ня не по­ка­зы­ва­ли, зна­чит… – А этот все­гда де­лал, что хо­тел.

Я ду­маю, что луч­ше­го ком­пли­мен­та я от жиз­ни не по­лу­чал. Так что спа­си­бо то­му гэ­бэш­ни­ку, ко­то­рый со­став­лял эту справ­ку. Я дей­ст­ви­тель­но де­лал, что хо­тел. В этом раз­ни­ца меж­ду служ­бой об­ще­ст­ву и служ­бой сло­ву.

– А ка­кие ком­пли­мен­ты, кро­ме как в спи­с­ке КГБ, Вы ещё по­лу­ча­ли в сво­ей жиз­ни? В том чис­ле от чи­та­те­лей?

– Один из луч­ших ком­пли­мен­тов, ко­то­рые я по­лу­чил, это од­на из пер­вых ре­цен­зий на «Пуш­кин­ский Дом», она бы­ла в «Рус­ской мыс­ли» у Зи­на­и­ды Ша­хов­ской: «ни сле­да не­пе­ре­ва­рен­ной биб­ли­о­гра­фии». Как я был сча­ст­лив! По­то­му что мне всё вре­мя шпы­ня­ли, что я, зна­чит, пи­шу про се­бя, я ещё что-то та­кое… Нет, имен­но, всё долж­но быть так пе­ре­ва­ре­но. У ме­ня бы­ло од­но в юно­с­ти пра­ви­ло, что всё при­ду­ман­ное долж­но по­ка­зать­ся до­ку­мен­том и что до­ку­мен­таль­ное долж­но по­ка­зать­ся при­ду­ман­ным… 


Беседу вела Ирина ЛОГВИНОВА




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования