Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №49. 05.12.2014

ПРАВДА У ВСЕХ СВОЯ

Дед мой по матери Фёдор Гаврилович в юности был большой балагур и забияка. На деревне он для многих был как заноза в одном месте, и слава о нём далеко по округе ходила. В компании своих закадычных дружков Сеньки, Фрола и Ивана дед участвовал во всех драках и скандалах. А на вечёрках и посиделках была у них забава: девок в тёмном углу зажимать, и те с визгом и щеками, красными, как помидоры, из избы сигали. Бывало и над бабусями они в праздник престольный в церкви подшучивали. Воду святую из туесков у них втихаря вытаскивали и на стол с приношениями переносили. Бабуси, обнаружив такое, с перепугу крестились и в ноги отцу Амвросию бухались. «Чудо, святой отец!» Отец Амвросий их благословлял и отпускал с миром, а сам, конечно, догадывался, что святые угодники тут ни при чём, так как рожи, дедову и его дружков, загодя среди прихожан видел. Гавриле Никитычу, отцу деда, он прямо говорил. «Богохульствует сынок-то». Гаврила Никитыч сам богомольный, благообразный сильно серчал, сына черезседельником охаживал и на колени в угол ставил перед иконой, заставляя читать Евангелье. Устинья Никоновна, мать Фёдора, пыталась заступиться за сына. Гаврила Никитыч зло цикал на неё: «Отринь!!» Та смиренно отступала. Фёдор отцу перечить не смел и покорно стоял, шевеля губами. Грамоту он знал: четыре класса приходской школы закончил. Такое воспитание, наверное, и сделало его в будущем верующим.

Когда деду исполнилось 22 года, Гаврила Никитыч его женил на Марьюшке, девке из соседней деревни. Хороша была Марьюшка, но Фёдор мечтал о другой – о Варваре – дочери лесопромышленника Сизова. Когда он заявил отцу, мол, сватов к Сизову засылай, у Гаврилы Никитыча глаза на лоб полезли. «Ты что, парень! – вскричал он, – белены объелся! Сизов меня на порог не пустит!» «Засылай! – не унимался Федька, – Мы не голь последняя». В этом он был прав. Гаврила Никитыч на деревне бедняком не слыл. Кузницу имел свою, хозяйство крепкое, работников держал, но на доводы сына не согласился и к Сизову не пошёл. Тогда Федька сам пошёл, вопреки обычаям той поры. Упал на колени: отдай Артемий Фомич (так звали Сизова) за меня Варвару. Тот глянул строго и сказал: «Отца твоего уважаю, но Варвара тебе не ровня. Не такой ей жених нужен». В общем дал он парню от ворот поворот. Крепко взьярился Федька на Артемия Фомича, хотел усадьбу его поджечь, да пожалел Варвару. Так они и расстались. Сизов потом дочь в город отправил, в свой особняк, и Федька больше её не видел.

Свадьба его с Марьюшкой была пышной, Гаврила Никитыч не поскупился. Две деревни три дня гуляли вместе. Только Фёдор был невесел – всё о Варваре тосковал. Но что поделать. Утерянное не воротишь. И постепенно он стал её забывать. К жене своей привязался. Марья была и впрямь хороша. Красива, умна, работяща, покладиста. И года через полтора родилась у них девочка (моя будущая мать). А ещё через год грянула империалистическая, Первая мировая. Гаврилу Никитыча на войну не брали по причине преклонного возраста, да и Федьку пока не трогали. Лишь поздно осенью, пятнадцатого года, его забрили в солдаты.

Сразу на войну Фёдор не попал. Новобранцев на фронт пока не посылали, а его, как грамотного, что в ту пору было редкостью у простых солдат, зачислили в учебную гренадерскую роту. По окончанию её он был направлен в действующую армию, которая в тот момент как раз наступала. В полку, где стал служить мой дед, из выходцев гренадерской школы были созданы штурмовые отряды, которые готовили плацдармы для наступающих войск. Не забыл Федька с гражданки свой задористый нрав и на войне не пал духом. С ухарством и отвагой сражался он за царя и отечество. В нескольких боях проявил себя и вскоре ему был пожалован чин ефрейтора. Затем в большой битве при Ковеле он, забросав траншеи противника гранатами, потом первым ворвался в них и крушил австрияков штыком и прикладом. За этот бой дед был произведён в унтер-офицеры. При получении новой формы на интендантском складе или кладовщик что-то напутал, или как – деду выдали чисто офицерские хромовые сапоги, что по тем временам являлось большой ценностью. Потом дед ещё не раз участвовал в боях, и никогда ни пуля, ни штык врага не доставали его. Однажды с тремя бойцами своего взвода, ночью, они пробрались на командный пункт неприятеля, перебили охрану и взяли в плен немецкого гауптмана. Все участники этого рейда были отмечены командованием, а деду пожаловали Святого Георгия.

Потом их полк долго стоял в тылу, в запасе, а когда вновь попал в бой, то дед, не имевший до этого ни царапины, сразу получил серьёзные повреждения. Вражеский штык пропорол ему левый бок, а пуля прошила грудь, правую половину. Бесчувственного его подобрали санитары и доставили в госпиталь, а оттуда, в санитарном эшелоне, едва живого Фёдора вообще отправили из Западной Украины в Российскую империю. Долго мотался мой дед по госпиталям, и под Екатеринославом застала его революция. После выписки зимой, уже восемьнадцатого года, Фёдор Гаврилович, Георгиевский кавалер, плюнул и на войну, и на командиров (тогда многие солдаты так делали) и вместе с двумя товарищами по госпиталю отправился домой, в свою деревню. Полгода добирался он на перекладных и летом явился к своей Марье с Георгиевсим крестом на груди и хромовыми сапогами в вещмешке.

 

В деревне многое изменилось. Родители умерли, работники, что были у отца, ушли и Марья одна кое-как вела хозяйство. Промышленник Сизов куда-то исчез, а в его главном флигеле разместился какой-то Совет. Там всё время толклись суетливые люди, с красными повязками на рукавах. Дед посетил родные могилы, выпил чарку и взялся за хозяйство. А уж как бабка Марья радовалась его возвращению, прямо по-новому расцвела. И дочка подрастала – уж шестой годок ей пошёл. Награду свою, Крест Георгиевский, дед положил в ларец и не носил. Соседи сказали, мол, теперь такое не одобряется. Хромовые сапоги дед обувал только по воскресеньям, когда они с Марьей шли в церковь. Стал мой дед богомольным, и церковь в соседнем селе ещё действовала. Деревенские завидовали дедовым сапогам. Ни у кого в деревне таких не было. Приходили к нему люди из того Совета, вербовали в Красную Армию. Фёдор решительно отказался.

– Хватит, навоевался, – сказал он.

– Ты воевал за обман, за кривду. Мы зовём тебя воевать за правду.

– Правда у всех своя, – ответил дед.

Советы ушли ни с чем, и больше к нему не приставали.

 

Вообще Гражданская война обошла деревню стороной. Люди жили спокойно, сами по себе; растили хлеб, детей.

Как-то выпал неурожай. Фёдор Гаврилович с Марьей собрали зерна на своём поле не в достатке. Марья охала. «Как жить-то будем!» «Не ной, ты!» – сердито осаживал её дед. «Проживём, даст Бог!. Есть хлебушко, картошечки накопали!» А в конце осени он вдруг собрался, запряг свою лошадь, сказал Марье: «Доставай сапоги из сундука.» «Зачем? – удивилась она, – Куда ты?» «Так надо!»

Марья подала ему сапоги, которые как новенькие поблёскивали. Фёдор Гаврилович сунул их в мешок, сел в телегу (снегу ещё не было) и поехал в райцентр на базар, где и обменял свои заветные сапоги на мешок хорошей белой муки.

Много ещё невзгод пришлось пережить деду с бабкой. Лошадь свою он продал цыганам. Добрый покупатель оказался, не обманул деда. Цену хорошую за лошадь дал. Но без лошади и забот прибавилось. Как, чем обрабатывать своё поле? Стало очень тяжело. Но прибился парень. Назвался сыном одного бывшего работника отца. Фёдор Гаврилович взял его в помощники. Парень (звали его Мирон) оказался хорошим, работящим. Даже платы не требовал, работал за своё содержание. Хозяйство дедово стало помаленьку выправляться.

В тридцатом в деревне узнали новое слово «коллективизация». Кое-кто из деревенских поверил, вступил в колхоз. Фёдор Гаврилович временил. Не был он богатым, зажиточным, но выжидал. «Чёрт его знает, как это себя покажет», – говорил соседям. Впрочем тогда многие в колхоз сразу не пошли.

Дед с бабкой по-прежнему вели хозяйство, засевали свой клин, высаживали овощи, растили скотину: коровёнку, тёлочек, кур-несушек. Трудно было со всем этим управляться. Дочь помогала, пока не вышла замуж и не уехала. Но парень Мирон всё ещё жил с ними в отдельной комнате и работал с дедом. Дед Фёдор был ещё хорошим столяром, плотником. Со всей округи шли к нему. Тому сделай стол, другому помоги срубить избу. Он никому не отказывал. За работу много не брал. Так – на жизнь малость.

Донесли. Приехали люди из конторы с обыском. «Живодёр, эксплуататор!» – накричали. Конфисковали велосипед и швейную машину. Парня Мирона тоже куда-то увезли. От ареста и ссылки как кулака деда спас его старый друг детства Фрол, служивший в органах. Дед злобы не затаил и стал жить тихо.

 Подошли сороковые. Дед с бабкой Марьей всё жили сами по себе, кое-как управляясь с хозяйством. Невмоготу. Возраст. И дед стал подумывать о вступлении в колхоз. Но пока он рядил, прикидывал немцы перешли границу. Началась Великая Отечественная война.

Глубокой осенью сорок первого дед зашевелился. Сюда в глухомань доходили сводки Совинформбюро. Враг стоял под Москвой. Рано утром он засобирался. «Ты куда, старый?» – спросила Марья. «Надо. В райцентр поеду, о дочке с зятем узнаю». Дед выпросил у председательши Маруськи старую клячу (хороших лошадей война забрала), запряг её и поехал. Пятнадцать километров не беда. Приехав туда – сразу в военкомат. Людей там толпилось – не протолкнуться. Но дед настырный. Растолкал иных, другие сами пропустили – и он к военкому.

– Добровольцем хочу. Возьмёте?

Усталый майор с красными от бесонницы глазами посмотрел на него и сказал.

– Спасибо, отец. Но ты уже не нужен.

– Я на той войне немца бил. Силёнки и сейчас есть, – не унимался дед.

– У тебя родственники на войне сейчас есть? – опять спросил майор.

– Есть. Зять, муж дочки воюет. Внук недавно родился. (Это я) .

– Вот он за тебя, и за внука, и за всю страну повоюет, – сказал военком. – А ты иди, отец, иди. Староват ты уже для войны.

То ли дед обиделся, что его старым назвали (было ему всего шестьдесят два), то ли ещё что, но домой к Марье он вернулся сердитый.

– Дак, чего выездил-то? – спросила она.

– Зять Киря воюет, – резко ответил дед. (Это мой отец. Забегая вперёд скажу. Он прошёл всю войну – от начала и до конца и вернулся домой в начале сорок шестого. Весь израненный, но живой и весёлый, с двумя рядами медалей на гимнастёрке).

– Дочке-то тяжело с малышом, – запричитала бабка Марья. – Как она там?

Дочка (моя мать, малыш – я, родившийся в августе, а стоял уже октябрь). Мы жили тогда в Архангельске, который вовсю бомбили немцы. Но всё обошлось. Мать выжила и меня спасла, и выехала оттуда в деревню к деду.

Дед Фёдор после этого два дня ходил смурной, задумчивый – потом спросил Марью.

– Слушай-ка, хозяйка! Сколько у нас там, в загашнике-то, собралось?

Марья ничего не сказала, а молча достала из-за иконы тряпицу. Дед развернул. Там лежали свёрнутые в рулончик червонцы, трёшки, пятёрки. Дед насчитал триста пять рублей. Утром он опять взял у Маруськи лошадь и поехал в райцентр, где и сдал эти деньги в фонд обороны.

 

Через двадцать лет, в 1961 году я служил в Советской армии. Однажды весной мне пришло из дома письмо с приложенной медицинской справкой, заверенной главврачом. Дед тяжело болен. Надо сказать, что бабка Марья умерла ещё за 10 лет до этого. Дед Фёдор жил один  в своём домишке  под присмотром моей матери.

По положению тех лет солдаты-срочники в таких случаях отпускались только к близким родственникам: отец, мать. Дед в эту категорию не входил. Командир части у нас был человек хороший, добрый. Он отпустил меня на семь суток. Однако я уже не успел. Письмо пришло поздно. Я посетил только могилы деда Фёдора Гавриловича и бабки Марьи Прокофьевны.


Кир Шуров,
пос. ПОНАЗЫРЕВО,
Костромская обл.




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования