Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №11. 18.03.2011

ДОРОГА К СЕБЕ БЕСКОНЕЧНА

 Ультрареализм Ивана Зорина

 

У не­го нет про­из­ве­де­ний боль­шой про­за­и­че­с­кой фор­мы – нет по­ве­с­тей и ро­ма­нов. Он пи­шет рас­ска­зы, до кра­ёв на­пол­няя их ху­до­же­ст­вен­ной си­лой и смыс­ла­ми та­кой кон­цен­т­ра­ции, что ино­му хва­ти­ло бы и на па­ру ро­ма­нов. Ху­до­же­ст­вен­ное со­вер­шен­ст­во – его прин­цип, кре­до, цель. Иван Зо­рин его до­бил­ся – про­сто фи­зи­че­с­ки чув­ст­ву­ешь, как от­би­ра­ет пи­са­тель сло­ва с не­о­бык­но­вен­ной для на­ше­го вре­ме­ни тща­тель­но­с­тью. Он, буд­то жи­во­пи­сец, уме­ет ри­со­вать сло­вом об­раз: «Она лишь по­ду­ма­ла, что кровь на сне­гу го­рит оди­на­ко­во яр­ко – и зве­ри­ная, и че­ло­ве­чья».

Вся­кий рас­сказ Ива­на Зо­ри­на буд­то вы­сту­па­ет, про­яв­ля­ет­ся из слож­ной сим­во­ли­че­с­кой си­с­те­мы: он лю­бит при­ём «на­ло­же­ния вре­мён», что­бы уви­деть по­вто­ря­е­мость че­ло­ве­че­с­ких гре­хов и ра­до­с­тей, не­сча­с­тий и сча­с­тий, ведь «из ве­ка в век жизнь од­на и та же». От тех, кто «топ­чет до­ро­ги Ру­си», он за­про­с­то пе­рей­дёт к вре­ме­нам древ­не­го Ри­ма или в им­пе­ра­тор­скую Рос­сию, или к мрач­но-ро­ман­тич­но­му сред­не­ве­ко­во­му ко­ло­ри­ту – что «вре­ме­на и сро­ки» для ху­дож­ни­ка? Он зор­ко ви­дит, что нет ни ма­лей­ше­го про­грес­са там, где че­ло­век ос­та­ёт­ся на­еди­не с со­бой и дол­жен от­ве­тить на во­прос: «Кто я в этом ми­ре?». «Так и Гос­подь, – чи­та­ем в рас­ска­зе «Чис­лен­ник», – го­во­рит из ве­ка в век од­но и то же, толь­ко пе­ре­вод­чи­ки у не­го раз­ные». Ли­ней­ное ис­то­ри­че­с­кое вре­мя прин­ци­пи­аль­но иг­но­ри­ру­ет­ся ав­то­ром, что­бы ви­деть не­о­бык­но­вен­ные кар­ти­ны бы­тия, – те, «где взды­мая пыль, муж­чи­на, как ов­цу на по­вод­ке, вёл за оже­ре­лье жен­щи­ну»; где о дру­гом ге­рое «го­во­ри­ли, что буд­то он про­гло­тил бе­са и с тех пор но­сит свою судь­бу за па­зу­хой», где «у кри­ка есть эхо, у де­ре­ва – тень, у бе­ре­га – про­ти­во­по­лож­ный. У каж­до­го есть тот, кем он не стал».

Иероним БОСХ. Извлечение камня глупости
Иероним БОСХ. Извлечение камня глупости

Сим­во­ли­ка не­за­вер­шён­но­го и за­вер­шён­но­го пу­ти да­на че­рез об­раз пут­ни­ка (а у не­го все ге­рои в пу­ти, будь то ни­щен­ка, шут, бро­дяж­ка, мо­нах, ис­ка­тель прав­ды или иной до­ли, ак­тёр или ху­дож­ник, ры­бак или пи­сарь) – один из лю­би­мых у Ива­на Зо­ри­на. До­ро­га у не­го «на­сы­ща­ет взор, но не ухо». На до­ро­ге мож­но по­те­рять се­бя, лег­ко по­те­рять своё имя или сте­реть его о пыль до­рог, мож­но «стать ге­ро­ем чу­жо­го сна» или уз­нать о се­бе то, че­го бы и не хо­тел. На этом пу­ти фи­гу­ра биб­ли­о­те­ка­ря, как пу­те­ше­ст­ву­ю­ще­го по до­ро­гам са­мым длин­ным – из слов и ре­чи раз­ных вре­мён и куль­тур, – фи­гу­ра биб­ли­о­те­ка­ря ча­с­то иг­ра­ет клю­че­вую роль в рас­ска­зах. Ведь биб­ли­о­те­карь вла­де­ет всей ми­ро­вой куль­ту­рой – её смыс­ла­ми и цен­но­с­тя­ми, всем ин­тел­лек­ту­аль­ным жа­ром, на­коп­лен­ным че­ло­ве­че­ст­вом. Он – слу­жи­тель куль­та куль­ту­ры.

Тень, зер­ка­ло, двой­ник, сон – эти об­ра­зы ча­с­то встре­ча­ют­ся у Зо­ри­на, ко­то­ры­ми, ка­жет­ся, он силь­но до­ро­жит. Все они из об­ла­с­ти по­гра­ни­чья – меж­ду явью и не­явью, вы­мыс­лом и ре­аль­но­с­тью: то ге­рой «про­ты­ка­ет бо­ро­дой свою тень», то «сум­ма дней мо­их – тень», а иной – «хо­дил как тень», и зер­ка­ло ча­с­то спо­соб­но де­лать «че­ло­ве­ка не­по­хо­жим на се­бя».

А жизнь? Жизнь в его про­зе – это «горь­кая на­стой­ка, и луч­ше пить её зал­пом»; жизнь в его про­зе – буд­то «гир­лян­да ту­с­к­лых дней, не­от­вяз­ных, как лох­мо­тья», а «мир – это ла­би­ринт, каж­дый ко­ри­дор ко­то­ро­го кон­ча­ет­ся ту­пи­ком», при этом «Бог тво­рил рус­скую при­ро­ду со сле­за­ми, раз­во­дя сы­рость и сля­коть», а по­то­му «из­бы чер­не­ли тру­ба­ми, сви­сая на ды­мах, как на ве­рёв­ках, с про­моз­г­ло­го се­ро­го не­ба» (по­жа­луй, бед­ность («эти бед­ные се­ле­нья») рус­ской при­ро­ды – един­ст­вен­ное, что род­нит ав­то­ра с на­ши­ми клас­си­ка­ми, де­мон­ст­ри­ру­ю­ще­го «об­рат­ный взгляд» – с не­ба на зем­лю, ког­да свер­ху сна­ча­ла ви­ден дым, а по­том дом). При том, про­за Ива­на Зо­ри­на сов­сем не сен­ти­мен­таль­на и не теп­ла – в его ге­ро­ев «не вло­жишь» се­бя, как это де­ла­ла, на­при­мер, Ан­на Ка­ре­ни­на, чи­тая ан­г­лий­ский ро­ман, или де­ла­ем мы, чи­тая рус­скую клас­си­ку. От­но­ше­ния с чи­та­те­лем тут иные. Рас­ска­зы Зо­ри­на нуж­но зреть, ви­деть (а не столь­ко чув­ст­во­вать) – ему важ­ны ви­зу­аль­ные эф­фек­ты, бла­го­да­ря ко­то­рым он и до­сти­га­ет сво­ей спе­ци­фи­че­с­кой ме­та­фо­рич­но­с­ти, пла­с­тич­но­с­ти, ём­кой срав­ни­тель­но­с­ти. Но зреть мы мо­жем опять-та­ки с по­мо­щью сло­ва, и толь­ко сло­ва. «Су­м­рак на­сла­и­вал­ся на су­м­рак, как мас­ло на хлеб, ночь лю­то­ва­ла, и толь­ко ко­пе­еч­ная свеч­ка хра­б­ро сра­жа­лась с ней», – ка­кая ре­че­вая и об­раз­ная рос­кошь!

Не­ве­ро­ят­ные слу­чаи (от рас­ска­за к рас­ска­зу на­кап­ли­ва­ет­ся «ме­та­фо­ра не­ве­ро­ят­но­го») опи­са­ны во мно­гих рас­ска­зах Зо­ри­на, ге­рои ко­то­ро­го ча­с­то об­ла­да­ют сверх­ка­че­ст­ва­ми (но не в ниц­ше­ан­ском по­ни­ма­нии – это не сверх­че­ло­век, от­ка­зав­ший­ся от эти­ки). Сверх­ка­че­ст­ва­ми об­ла­да­ет, как пра­ви­ло, че­ло­век, че­го-то ли­шён­ный, чем-то из­на­чаль­но об­де­лён­ный: гор­бун, кар­лик (об­ла­да­ю­щие фи­зи­че­с­ки­ми уве­чь­я­ми), па­лач (об­ла­да­ю­щий уве­чь­ем судь­бы), си­ро­ты (об­ла­да­ю­щие го­ре­чью го­ря). Че­ло­век у пи­са­те­ля ча­с­то не­учён, ча­с­то груб, прост нра­вом, но, ка­жет­ся, имен­но в нём че­ло­ве­чью по­ро­ду раз­гля­деть мож­но луч­ше. Об­де­лён­ные ока­зы­ва­ют­ся на­де­лён­ны­ми си­лой фи­зи­че­с­кой и жиз­нен­ной (ви­таль­ной) – та­ко­вы кон­тра­ст­ные, ин­тел­лек­ту­аль­ные хо­ды пи­са­те­ля, где фи­зи­че­с­кая ущерб­ность ста­но­вит­ся ода­рён­но­с­тью, а без­на­дёж­ное и стра­да­тель­ное вдруг (пе­ре­ме­на уча­с­ти!) об­ре­та­ет по­кой.

 

Иван Зо­рин не лю­бит пи­сать об обыч­ном че­ло­ве­ке – ему не ин­те­ре­сен ме­ща­нин, бюр­гер, обы­ва­тель, фи­ли­с­тер, сред­не­ста­ти­с­ти­че­с­кий со­вре­мен­ный по­тре­би­тель. Ключ к две­ри та­ко­го ми­ра ему под­би­рать скуч­но: для не­го это жизнь, ли­шён­ная вку­са и за­па­ха.

 

Быть мо­жет, на­зы­вать его «уль­т­ра­ре­а­ли­с­том» слиш­ком ра­ди­каль­но? Но ведь его рас­ска­зы ра­ди­каль­но-ху­до­же­ст­вен­ны! Да и во­об­ще у Ива­на Зо­ри­на ни­где нет сте­пен­ной или под­верг­шей­ся ис­пы­та­ни­ям па­т­ри­ар­халь­но­с­ти от­но­ше­ний (что я в про­зе люб­лю), нет у не­го и ны­неш­ней «со­вре­мен­но­с­ти» как без­дум­но­с­ти о се­бе и ми­ре. Но что же есть, как это на­звать? «Кло­чок род­ной зем­ли» мы най­дём толь­ко в не­ко­то­рых его рас­ска­зах, ско­рее уви­дим «кло­чок ис­то­ри­че­с­ко­го вре­ме­ни», в ко­то­рое он по­гру­жа­ет ге­ро­ев, но при этом ни­ка­ко­го ли­те­ра­тур­но­го «поч­вен­но­го на­ци­о­на­лиз­ма» у не­го то­же нет, как нет и «уча­с­ти на­ро­да». Так по­че­му же его рас­ска­зы чи­та­ют­ся как при­су­щие нам?

Я бы на­зва­ла это глав­ное ка­че­ст­во его драм (а он пи­шет вся­кий рас­сказ имен­но как дра­му) бес­ст­раш­ной и ча­с­то яро­ст­ной не­за­ви­си­мо­с­тью от все­го, что есть штамп, что се­ро в кра­с­ках и стёр­то в че­ло­ве­ке. Он пло­хо чув­ст­ву­ет (не ви­дит в на­шем ми­ре?) от­цов­ст­во (оте­че­ст­вен­ность) как фун­да­мен­таль­ный прин­цип пра­виль­ной жиз­ни, а по­то­му у его ге­ро­ев жизнь ча­с­то не­пра­виль­ная и не­пра­вед­ная. Взгляд са­мо­го Зо­ри­на (его пи­са­тель­ское «эго») мне ви­дит­ся как скеп­ти­че­с­кий, – в этом здеш­нем ми­ре ма­ло что вы­зы­ва­ет у не­го до­ве­рие, а сам мир – это пё­с­т­рая ка­ру­сель чрез­мер­ных че­ло­ве­че­с­ких стра­с­тей, по­ро­ков, зол, при­вя­зан­но­с­тей и слу­чай­но­с­тей, бес­сер­деч­но­го и до­б­ро­де­тель­но­го. По­то­му са­мое глав­ное нуж­но от­де­лить от этой кру­го­вер­ти, – нуж­но так ска­зать о ми­ре, что­бы вы­ска­зы­ва­ние зву­ча­ло прит­чей (я во­об­ще чув­ст­вую у не­го сти­ле­вое под­ра­жа­ние биб­лей­ско­му): «ты на­пи­сал мно­же­ст­во букв и – ни од­но­го сло­ва»; «сум­ма дней мо­их – тень», – го­во­рит про­по­вед­ник. Но где то солн­це, ко­то­рое её от­бра­сы­ва­ет? Я до­ста­точ­но ис­ку­шён в сло­вах, что­бы не под­дать­ся их ис­ку­ше­нию. Во­ис­ти­ну, пе­ре­би­рая, как бу­сы, ме­та­фо­ры, мно­жишь скорбь…»

Иван Зо­рин, бе­зус­лов­но, эс­тет – но при этом он ис­пы­ты­ва­ет не кра­со­той, а не­ким на­пря­жён­ным, кон­цен­т­ри­ро­ван­ным эс­те­ти­че­с­ким смыс­лом бук­валь­но всё: ис­то­рию, вре­мя, про­фес­сию, лю­бовь, че­ло­ве­ка и да­же, ка­жет­ся, Бо­га. Не слу­чай­но в рас­ска­зе «Зо­ло­то, ла­дан и смир­на» вол­х­вы, «по­те­ряв­шие ли­цо в пы­ли до­рог», при­нес­ли Мла­ден­цу «са­мое до­ро­гое, что у них бы­ло – меч, ле­кар­ст­во и сло­во». Есть ка­кая-то дер­зость и ре­ши­мость при­не­с­ти Бо­гу-Мла­ден­цу за­ра­нее то, что Он даст лю­дям по­том – но­вое Сло­во (Но­вый за­вет), ко­то­рое бу­дет и ме­чом, и ле­кар­ст­вом. Бог у Зо­ри­на ско­рее Со­бе­сед­ник, не­же­ли Су­дия, а хри­с­ти­ан­ская нрав­ст­вен­ная тра­ди­ция вос­про­из­во­дит­ся ча­с­то че­рез па­ра­док­саль­ность, не­ко­то­рое эс­те­ти­че­с­кое и эти­че­с­кое юрод­ст­во (ав­тор не вы­но­сит ни­ка­кой мо­раль­ной ба­наль­но­с­ти): в рас­ска­зе «По­смо­т­ри на ближ­не­го сво­е­го» речь идёт об ак­тё­ре, иг­ра­ю­щем на сце­не мо­на­ха (sic!), за­бо­лев­шем смер­тель­ной бо­лез­нью, ока­зав­шем­ся в боль­нич­ном от­де­ле­нии, от­ку­да жи­вы­ми не вы­хо­дят, пе­ре­жи­ва­ю­щем об­щую судь­бу со все­ми об­ре­чён­ны­ми и… един­ст­вен­ным вы­жив­шем, по­сколь­ку ди­а­гноз был по­став­лен оши­боч­но… Он вер­нёт­ся в жизнь и на сце­ну, и сно­ва бу­дет иг­рать мо­на­ха, бу­дет жад­но сча­ст­лив, но по­ка не мо­жет за­быть (а ско­рее все­го – за­бу­дет!) тех «пол­ных жгу­чей оби­ды глаз, ко­то­ры­ми про­во­жа­ли его быв­шие ближ­ние, ко­то­рых он пре­дал». Ближ­ни­ми его сов­сем не­дол­го бы­ли эти об­ре­чён­ные, ко­то­рых он тог­да лю­бил… а по­том за­был, и лю­бил уже дру­гих ближ­них. Но Зо­рин ми­с­тик: ак­тёр иг­рал мо­на­ха, но­сил ря­су, клю­чом за­мы­кал Биб­лию, – по­то­му с этим ак­тё­ром и долж­но про­изой­ти что-то, из обы­ден­но­с­ти его вы­но­ся­щее. И про­изо­ш­ло.

 

По­жа­луй, что толь­ко к сло­ву Иван Зо­рин от­но­сит­ся сверх­се­рь­ёз­но, а по­то­му его соб­ст­вен­ное сло­во – это скаль­пель в ру­ке пи­са­те­ля.

 

Во­об­ще, он очень лю­бит при­ём «об­рат­но­го вре­ме­ни» (или «об­рат­ной пер­спек­ти­вы») – бу­ду­щее на­сту­па­ет рань­ше долж­но­го, и тог­да «Со­крат слу­ша­ет На­гор­ную про­по­ведь», а «Вер­ги­лий зна­ко­мит­ся с уче­ни­ем Хри­с­та» (рас­сказ «Труд­ные уро­ки хри­с­ти­ан­ст­ва»). У Зо­ри­на бу­ду­щее мо­жет вы­сту­пать впе­рёд на­сто­я­ще­го как не­кое пред­ве­с­тие судь­бы, ког­да ге­рой в буд­то бы слу­чай­но по­да­рен­ной или кем-то дан­ной кни­ге про­чи­ты­ва­ет о се­бе (тут кни­га яв­но вы­зы­ва­ет не­кие ас­со­ци­а­ции с Кни­гой Жиз­ни), что мо­жет его удив­лять или не удив­лять, но все­гда про­чи­тан­ное в кни­ге сбы­ва­ет­ся. И сно­ва зри­мо яв­ля­ет­ся ав­тор­ское от­но­ше­ние к сло­ву, к книж­ной куль­ту­ре как к осо­бой си­лы ре­аль­но­с­ти. Так ра­фи­ни­ро­ван­ный эс­те­тизм Зо­ри­на про­ти­во­сто­ит не толь­ко ли­те­ра­ту­ре фак­та, но и стёр­тым ци­ви­ли­за­ци­ей ли­цам со­вре­мен­ни­ков, всё ме­нее вме­ща­ю­щим в се­бя сло­во. Со­вре­мен­ность для Зо­ри­на – это ан­ти-кни­га!

Да, со­вре­мен­ный мир яв­но не име­ет кар­ка­са (со­хра­ня­ю­щей и ох­ра­ня­ю­щей его ие­рар­хии), а по­то­му пи­са­те­лю ос­та­ёт­ся од­но – на­слаж­дать­ся бе­зу­преч­ной ло­гич­но­с­тью по­вто­ря­е­мо­с­ти, сме­ло всту­пать в пе­ре­клич­ку с куль­тур­ны­ми эпо­ха­ми, до­бы­вая в этой вну­т­ри­ли­те­ра­тур­но­с­ти веч­ность для ис­кус­ст­ва сло­ва. Он не ус­ту­пит Сло­ва со­вре­мен­но­с­ти! Так то­же от­кры­ва­ет­ся дол­гий и по-на­сто­я­ще­му важ­ный путь к се­бе.


Капитолина КОКШЕНЁВА




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования