Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №30. 27.07.2012

НАС, МОЖЕТ, ДВОЕ

Об­ще­ние Ко­жи­но­ва и Куз­не­цо­ва по­на­ча­лу бы­ло очень ин­тен­сив­ным. При этом они обыч­но не опу­с­ка­лись до фа­ми­ль­яр­но­с­ти. Всё-та­ки у них су­ще­ст­во­ва­ла один­над­ца­ти­лет­няя раз­ни­ца в воз­ра­с­те. Куз­не­цов пред­по­чи­тал ве­ли­чать сво­е­го со­бе­сед­ни­ка по име­ни и от­че­ст­ву. Ко­жи­нов, прав­да, ча­ще на­зы­вал по­эта по име­ни – Юри­ем. Да, со сто­ро­ны их от­но­ше­ния ино­гда по­хо­ди­ли на иг­ру: один слов­но оли­це­тво­рял мо­ло­до­го мя­ту­ще­го­ся ге­ния, а дру­гой как бы вхо­дил в роль ворч­ли­во­го му­д­ре­ца. Но это бы­ло об­ман­чи­вое впе­чат­ле­ние. В ре­аль­но­с­ти они об­ща­лись на рав­ных.

Уже вес­ной 2012 го­да вдо­ва Ко­жи­но­ва вся­че­с­ки убеж­да­ла ме­ня в том, что ди­а­ло­ги кри­ти­ка и по­эта все­гда про­ис­хо­ди­ли, про­сти­те за па­фос, на не­из­мен­но вы­со­ком ду­хов­ном уров­не. Их встре­чи да­же от­да­лён­но не на­по­ми­на­ли бе­се­ды Ко­жи­но­ва с Пе­ре­дре­е­вым. Там всё сво­ди­лось к бы­ту. А тут кру­гом ви­та­ли од­ни идеи.

Ле­том 1975 го­да Куз­не­цов под вли­я­ни­ем раз­го­во­ров с Ко­жи­но­вым на­пи­сал дип­тих «Про­ща­ние». Пер­вую часть это­го дип­ти­ха он в ка­че­ст­ве са­мо­сто­я­тель­но­го сти­хо­тво­ре­ния «На бе­ре­гу, по­ки­ну­том вол­ною…» вклю­чил в свою боль­шую под­бор­ку «По­се­ще­ние», ко­то­рую в мар­те 1976 го­да опуб­ли­ко­вал в «Но­вом ми­ре» ру­ко­во­ди­тель его ли­тин­сти­ту­тов­ско­го се­ми­на­ра Сер­гей На­ров­ча­тов. По­эт по­том пред­ла­гал раз­ным жур­на­лам и вто­рую часть под на­зва­ни­ем «На по­во­ро­те дол­го­го пу­ти…». Но все ре­дак­ции её по­че­му-то от­кло­ни­ли. Пол­но­стью дип­тих впер­вые был на­пе­ча­тан в тре­ть­ей кни­ге Куз­не­цо­ва «Вы­хо­дя на до­ро­гу, ду­ша ог­ля­ну­лась». Тог­да же по­яви­лось и по­свя­ще­ние Ва­ди­му Ко­жи­но­ву.

Мне ка­жет­ся, здесь име­ет смысл пол­но­стью про­ци­ти­ро­вать вто­рую часть дип­ти­ха. Куз­не­цов пи­сал:

 

На по­во­ро­те дол­го­го пу­ти,

У края по­ра­же­нья иль по­бе­ды,

Ме­ня ещё ус­пе­ли воз­не­с­ти

Ор­ли­ные кру­ги тво­ей бе­се­ды.

 

От­кры­лись ши­ро­та и ру­бе­жи,

Ус­ту­пы пе­ре­лив­ча­той на­ту­ры,

Па­ре­ние на­смеш­ки и ду­ши

В ту­ма­не ми­ро­вой по­лу­куль­ту­ры.

 

Но­з­д­рёв­ский жест, не­вер­ная стру­на,

Бре­ду­щая из юно­с­ти по сле­ду.

Мо­гу­чая ог­ляд­ка Бах­ти­на

От­ме­ти­ла мол­ча­ни­ем бе­се­ду.

 

А сколь­ко лиц! А сколь­ко го­ло­сов!

Ты про­мо­тал пол­жиз­ни, не ску­чая.

Как па­у­за, Вла­ди­мир Со­ко­лов

Воз­ник­нул, ни­че­го не обе­щая.

 

Не со­сен шум твой тон­кий слух при­влёк –

Руб­цов­ский стих уг­рю­мо ше­вель­нул­ся.

Но звук угас, как зо­ло­той на­мёк…

И Пе­ре­дре­ев горь­ко ус­мех­нул­ся.

 

Я слы­шал гул тво­их бы­лых стра­с­тей

Из тво­е­го по­ча­то­го ста­ка­на.

И ты ска­зал: – Чем ста­ре, тем силь­ней… –

И я ус­лы­шал ро­кот с оке­а­на.

 

Как ви­дим, Куз­не­цов очень точ­но уло­вил суть на­ту­ры Ко­жи­но­ва и вер­но вы­явил круг бы­лых и но­вых при­вя­зан­но­с­тей кри­ти­ка. При­чём пе­ре­чис­ле­ние не­слу­чай­но на­ча­лось с Бах­ти­на. Ведь не Пин­ский или Бел­кин и не Ду­ва­кин, а имен­но Бах­тин пер­вым от­крыл Ко­жи­но­ву всё мно­го­об­ра­зие на­ше­го слож­но­го ми­ра.

Но всё ли по­нял Ко­жи­нов у Бах­ти­на, идеи ко­то­ро­го он в те­че­ние мно­гих лет чуть ли не си­лой пы­тал­ся на­вя­зать прак­ти­че­с­ки всем сво­им со­рат­ни­кам? И так ли уж иде­а­лен был Бах­тин, ко­то­ро­го не­ко­то­рые ис­то­ри­ки ли­те­ра­ту­ры (в ча­ст­но­с­ти, Ми­ха­ил Зо­ло­то­но­сов) до сих пор не­о­бос­но­ван­но уп­ре­ка­ют в ан­ти­се­ми­тиз­ме.

Для ме­ня нет со­мне­ния в том, что Ко­жи­нов как ми­ни­мум до­га­ды­вал­ся о на­ли­чии це­ло­го ря­да стран­но­с­тей в би­о­гра­фии сво­е­го ку­ми­ра.

Во-пер­вых, Бах­тин офи­ци­аль­но так и не по­лу­чил выс­ше­го об­ра­зо­ва­ния. По­ме­ша­ла это­му граж­дан­ская вой­на или су­ще­ст­во­ва­ли дру­гие при­чи­ны, до сих пор не вы­яс­не­но.

Вто­рой мо­мент. В 1960-е го­ды сло­жил­ся миф, буд­то од­но вре­мя Бах­тин свои идеи скры­вал под ма­с­ка­ми Во­ло­ши­но­ва и Мед­ве­де­ва. В чис­ле тех, кто упор­но под­дер­жи­вал этот миф, был и Ко­жи­нов. Хо­тя кри­тик знал, что Во­ло­ши­нов и Мед­ве­дев – это не псев­до­ни­мы Бах­ти­на, та­кие лю­ди ре­аль­но су­ще­ст­во­ва­ли. И на­до ещё ра­зо­брать­ся, кто у ко­го пи­тал­ся иде­я­ми: Во­ло­ши­нов с Мед­ве­де­вым у Бах­ти­на или всё бы­ло ров­но на­обо­рот.

Слева направо: Игорь ШАФАРЕВИЧ, Вадим КОЖИНОВ,  Вадим НЕПОДОБА, Станислав КУНЯЕВ, Юрий КУЗНЕЦОВ
Слева направо: Игорь ШАФАРЕВИЧ, Вадим КОЖИНОВ,
Вадим НЕПОДОБА, Станислав КУНЯЕВ, Юрий КУЗНЕЦОВ

Мне ка­жет­ся, что апо­ло­ге­там Бах­ти­на сто­и­ло бы по­зна­ко­мить­ся хо­тя бы со ста­ть­ёй круп­ней­ше­го ис­сле­до­ва­те­ля До­сто­ев­ско­гоГ.М. Фрид­лен­де­ра в жур­на­ле «Рус­ская ли­те­ра­ту­ра» за 1993 год. Как из­ве­ст­но, Фирд­лен­дер сле­дил за твор­че­ст­вом Бах­ти­на ещё со сту­ден­че­с­ких лет. С уни­вер­си­тет­ской ска­мьи он не­пло­хо знал так­же Мед­ве­де­ва и Во­ло­ши­но­ва. Ес­те­ст­вен­но, кто-то ему был бли­же, кто-то ме­нее ин­те­ре­сен. Но это не по­ме­ша­ло ему в го­ды за­стоя вы­дви­нуть кан­ди­да­ту­ру Бах­ти­на в член-кор­ре­с­пон­ден­ты Ака­де­мии на­ук СССР и на­пи­сать пред­став­ле­ние о при­суж­де­нии учё­но­му Го­су­дар­ст­вен­ной пре­мии СССР. С дру­гой сто­ро­ны, Фрид­лен­дер ка­те­го­рич­но оп­ро­верг слу­хи о том, буд­то ре­аль­ным ав­то­ром кни­ги «Фор­маль­ный ме­тод в ли­те­ра­ту­ро­ве­де­нии» был яко­бы не Мед­ве­дев, а Бах­тин. При этом по­пут­но раз­вен­чал и дру­гой ус­та­но­вив­ший­ся в на­уке лож­ный взгляд о том, буд­то Бах­тин и Мед­ве­дев так и не при­ня­ли ни­ка­ких идей ОПО­ЯЗа, а их спор с «фор­маль­ной шко­лой» яко­бы но­сил не на­уч­ный, а по­ли­ти­че­с­кий ха­рак­тер. В до­ка­за­тель­ст­во Фрид­лен­дер со­слал­ся на Эй­хен­ба­у­ма, ко­то­рый за­ка­зал Бах­ти­ну две ста­тьи о Тол­стом для 10-го и 13-го то­мов пол­но­го со­бра­ния со­чи­не­ний клас­си­ка. Он же, мож­но ска­зать, за­щи­тил от спле­тен и Во­ло­ши­но­ва. Опи­ра­ясь на сви­де­тель­ст­ва линг­ви­с­та А.В. Дес­ниц­кой, учё­ный до­ка­зал, что кни­ги «Фрей­дизм» и «Марк­сизм и фи­ло­со­фия язы­ка» бы­ли на­пи­са­ны имен­но Во­ло­ши­но­вым, но не Бах­ти­ным.

По­ра­зи­тель­но, но сам Бах­тин пря­мо и чёт­ко в 1960-е го­ды миф о ма­с­ках не под­твер­дил и не оп­ро­верг­нул, а толь­ко до­ба­вил ту­ма­на. По­че­му? Что ме­ша­ло боль­шо­му мыс­ли­те­лю в от­но­си­тель­но бе­зо­пас­ные го­ды за­стоя, имея за спи­ной под­держ­ку ру­ко­во­ди­те­ля КГБ Юрия Ан­д­ро­по­ва, рас­ска­зать всю прав­ду?

Тре­тье. Ис­сле­до­ва­те­ли до сих пор не мо­гут по­лу­чить до­ступ в ар­хи­вах к де­лам об аре­с­те, след­ст­вии и ссыл­ке Бах­ти­на. Стран­но, что од­ни по­дель­ни­ки учё­но­го по­лу­чи­ли выс­шую ме­ру на­ка­за­ния, а Бах­тин ещё во вре­мя след­ст­вия был от­пу­щен на ле­че­ние и вско­ре дож­дал­ся вы­хо­да сво­ей мо­но­гра­фии о До­сто­ев­ском, а по­том вме­с­то Со­лов­ков от­пра­вил­ся в Ку­с­та­най.

Чет­вёр­тый мо­мент. В кон­це 1940-х – на­ча­ле 1950-х го­дов Выс­шая ат­те­с­та­ци­он­ная ко­мис­сия (ВАК) дол­го не мог­ла оп­ре­де­лить­ся с тем, ос­та­вить Бах­ти­на в кан­ди­да­тах на­ук или всё-та­ки со­гла­сить­ся с при­суж­де­ни­ем ему за ра­бо­ту о Раб­ле сра­зу док­тор­ской сте­пе­ни. По со­хра­нив­шим­ся до­ку­мен­там вид­но, что за Бах­ти­на ра­то­ва­ли да­же из­ве­ст­ные фор­ма­ли­с­ты Жир­мун­ский и То­ма­шев­ский. Идеи «по­ли­фо­ни­че­с­ко­го» ро­ма­на ока­за­лись близ­ки и Дми­т­рию Ли­ха­чё­ву, ко­то­рый, прав­да, тог­да ещё не имел ог­ром­но­го ве­са в пра­ви­тель­ст­вен­ных ин­стан­ци­ях. А кто всё тор­мо­зил? Н.К. Пик­са­нов, Н.Л. Брод­ский. Но бо­лее дру­гих со­про­тив­лял­ся Са­ма­рин, ко­то­рый тог­да счи­тал­ся чуть ли не глав­ным спе­ци­а­ли­с­том по за­пад­но­е­в­ро­пей­ским ли­те­ра­ту­рам. Но сей­час по не­ко­то­рым ма­те­ри­а­лам вы­яс­ни­лось, что Са­ма­рин, по­хо­же, не столь­ко то­пил Бах­ти­на, сколь­ко, ви­ди­мо, спа­сал. Как ока­за­лось, Са­ма­рин мно­го лет ра­бо­тал на спец­служ­бы и знал, что ор­га­ны гос­бе­зо­пас­но­с­ти го­то­ви­ли ми­фи­че­с­кий за­го­вор в сре­де ли­те­ра­ту­ро­ве­дов. Че­ки­с­ты тща­тель­но со­би­ра­ли све­де­ния о всех вид­ных учё­ных, за­ни­мав­ших­ся за­пад­ной ли­те­ра­ту­рой. Пер­вой жерт­вой стал Пин­ский. Ему в уп­рёк по­ста­ви­ли в том чис­ле за­щи­щён­ную в 1936 го­ду кан­ди­дат­скую дис­сер­та­цию о Раб­ле. Сме­хо­вая куль­ту­ра, ис­сле­до­ван­ная ге­ни­аль­ным фран­цуз­ским про­во­ка­то­ром, уже тог­да силь­но бес­по­ко­и­ла кон­суль­тан­тов на­ших спец­служб. Так что Бах­тин, ес­ли б по­лу­чил всё за то­го же Раб­ле зва­ние док­то­ра на­ук, во-пер­вых, тут же по­пал бы в ака­де­ми­че­с­кую но­мен­к­ла­ту­ру, что по­влек­ло бы за со­бой но­вую при­ст­ра­ст­ную про­вер­ку со сто­ро­ны ор­га­нов гос­бе­зо­пас­но­с­ти, а во-вто­рых, стал бы сле­ду­ю­щим по­сле Пин­ско­го кан­ди­да­том на арест. Вы­хо­ди­ло, что Са­ма­рин, со­зна­тель­но за­тя­нув дис­сер­та­ци­он­ное де­ло Бах­ти­на, убе­рёг яро­ст­но­го по­клон­ни­ка Раб­ле от по­втор­ных ре­прес­сий.

По­ра­зи­тель­но, но Ко­жи­нов боль­шую часть этих стран­но­с­тей в би­о­гра­фии Бах­ти­на как бы не за­ме­чал. По­че­му? Не­уже­ли он счи­тал эти мо­мен­ты не­су­ще­ст­вен­ны­ми? Или у не­го име­лись бо­лее важ­ные при­чи­ны?

Це­лый ряд дан­ных да­ют ос­но­ва­ния для ино­го вы­во­да. По­хо­же, Бах­тин пря­мо или ко­с­вен­но до кон­ца сво­их дней то­же был свя­зан со спец­служ­ба­ми. Ан­д­ро­пов ведь не слу­чай­но лич­но в кон­це 1960-х го­дов взял­ся за ре­ше­ние бы­то­вых про­блем учё­но­го. Все раз­го­во­ры о том, буд­то пред­се­да­тель КГБ не ус­то­ял пе­ред моль­бой до­че­ри (ко­то­рую в свою оче­редь по­про­сил вме­шать­ся в квар­тир­ный во­прос Бах­ти­на её учи­тель по МГУ Вла­ди­мир Тур­бин), – лишь ды­мо­вая за­ве­са. Ну не был Ан­д­ро­пов фи­лан­т­ро­пом. При всей люб­ви к до­че­ри он ведь не по­шёл у неё на по­во­ду в 1967 го­ду, ког­да ре­шал­ся во­прос о рас­пре­де­ле­нии род­ной кро­ви­нуш­ки. Дочь хо­те­ла по­сле окон­ча­ния МГУ ра­бо­тать вме­с­те со сво­ей по­дру­гой Ири­ной Кар­пен­ко. Но отец этим прось­бам не внял. Он ска­зал, что вме­с­те по­друг возь­мёт толь­ко к се­бе в КГБ. И ни­что его во­лю сло­мить не смог­ло. В ито­ге дочь глав­но­го че­ки­с­та по­па­ла в ре­дак­цию «ЖЗЛ». Ес­ли Ан­д­ро­пов ког­да и по­мо­гал ру­ко­во­ди­те­лю Та­ган­ки Юрию Лю­би­мо­ву или по­эту Ев­ге­нию Ев­ту­шен­ко, то от­нюдь не из аль­т­ру­и­с­ти­че­с­ких убеж­де­ний или люб­ви к ис­кус­ст­ву. У пред­се­да­те­ля КГБ все­гда во всём имел­ся свой рас­чёт. Яс­но од­но: Бах­тин был Ан­д­ро­по­ву очень ну­жен. Ведь те­о­рия это­го учё­но­го о Раб­ле, как это ни па­ра­док­саль­но, поз­во­ля­ла объ­яс­нить очень мно­гие про­цес­сы, слу­чив­ши­е­ся в 1956 го­ду на гла­зах Ан­д­ро­по­ва в Вен­г­рии и в 1968 го­ду в Че­хо­сло­ва­кии. Ли­те­ра­ту­ро­вед Бах­тин впол­не мог стать кон­суль­тан­том спец­служб по во­про­сам о при­ро­де ре­во­лю­ций, а так­же по ме­ха­низ­мам уп­рав­ле­ния мас­са­ми.

Кста­ти, в 2012 го­ду один из мно­го­лет­них не­о­фи­ци­аль­ных по­мощ­ни­ков глав­но­го иде­о­ло­га КПСС Алек­сандр Бай­гу­шев, за­ни­мав­ший­ся, по его сло­вам, пар­тий­ной раз­вед­кой, пря­мо за­явил, что Ко­жи­нов от­нюдь не слу­чай­но в на­ча­ле 1960-х го­дов вы­шел на Бах­ти­на и по­том дол­го опе­кал учё­но­го. Мол, та­кое у кри­ти­ка бы­ло за­да­ние, в хо­де вы­пол­не­ния ко­то­ро­го его ми­ро­воз­зре­ние пре­тер­пе­ло силь­ней­шие из­ме­не­ния.

Но по­вли­ял ли Бах­тин так­же силь­но и на Юрия Куз­не­цо­ва – это во­прос. По-мо­е­му, идеи кар­на­ва­ли­за­ции по­эту бы­ли всё-та­ки чуж­ды. Это от­ча­с­ти вид­но по по­эме «По­хож­де­ния Чи­с­тя­ко­ва», жанр ко­то­рой Куз­не­цов оп­ре­де­лил как раб­ле­зи­ан­ский гро­теск.

Уже в 2010 го­ду эти мои ощу­ще­ния в ка­кой-то ме­ре под­твер­дил ли­те­ра­ту­ро­вед из До­нец­ка Вла­ди­мир Фё­до­ров. На мой пря­мой во­прос о том, ка­кое вли­я­ние на твор­че­ст­во Куз­не­цо­ва ока­за­ла те­о­рия Бах­ти­на, он от­ве­тил так: «На­сколь­ко я знаю, Юрий Куз­не­цов от­но­сил­ся к М.М. Бах­ти­ну не толь­ко бе­зо вся­ко­го пи­е­те­та, но да­же слег­ка иро­ни­че­с­ки, что, ко­неч­но, ме­ня весь­ма оза­да­чи­ва­ло. Ос­но­ва­ни­ем для та­ко­го от­но­ше­ния, я ду­маю, бы­ло то, что всё, что го­во­рил Бах­тин, бы­ло от­кро­ве­ни­ем для не-по­этов (или «вы­учив­ших­ся на по­эта»), а Ю.Куз­не­цов всё это знал по сво­е­му по­эти­че­с­ко­му со­сто­я­нию. Под вли­я­ни­ем Бах­ти­на как ав­то­ра кни­ги о Раб­ле (при по­сред­ни­че­ст­ве В.В. Ко­жи­но­ва) Ю.Куз­не­цов пе­ре­вёл Ми­ро­сла­ва Крле­жа».

Ско­рее Куз­не­цов раз­де­лял ос­нов­ные идеи дру­го­го круп­но­го фи­ло­со­фа – Ни­ко­лая Фё­до­ро­ва. За­ме­чу: не Ва­си­лия Ро­за­но­ва, к ко­то­ро­му так ча­с­то апел­ли­ро­вал Бах­тин, а имен­но Фё­до­ро­ва. Ко­с­вен­но в поль­зу этой вер­сии сви­де­тель­ст­ву­ет ис­то­рия с по­жа­ром на ста­рой квар­ти­ре Ко­жи­но­ва, слу­чив­ша­я­ся в кон­це 1970-х го­дов. На­пом­ню, Ко­жи­но­вы тог­да жи­ли в Боль­шом Афа­на­сь­ев­ском пе­ре­ул­ке (тог­да пе­ре­улок но­сил имя Ма­я­ков­ско­го), и бы­ло вре­мя, ког­да Куз­не­цов за­гля­ды­вал к ним чуть ли не че­рез ве­чер. Но в один из дней не­о­жи­дан­но за­го­ре­лась со­сед­ская квар­ти­ра. Очень бы­с­т­ро дым про­ник и к Ко­жи­но­вым. На­до бы­ло спа­сать­ся. Же­на кри­ти­ка в воз­ник­шей су­е­те по­че­му-то схва­ти­ла плед, ви­ди­мо, ду­ма­ла, что это за­щи­тит от все­про­ни­ка­ю­ще­го ды­ма. А Куз­не­цов, преж­де чем по­ки­нуть дом, ки­нул­ся к книж­ным пол­кам, но из всей биб­ли­о­те­ки взял с со­бой толь­ко один том Фё­до­ро­ва. По­том Ко­жи­но­вы и Куз­не­цов дол­го сто­я­ли во дво­ре и на­блю­да­ли, как чёр­ный дым по­ва­лил уже из окон. Ни­кто не знал, удаст­ся ли хоть что-то спа­с­ти. В кон­це кон­цов Куз­не­цов за­ме­тил, что всё рав­но ни­че­го не из­ме­нить, и пред­ло­жил пой­ти пить ко­фе в Цен­т­раль­ный дом ли­те­ра­то­ров.

Тем не ме­нее Куз­не­цов, по­кло­ня­ясь Фё­до­ро­ву, бе­зус­лов­но, по­ни­мал мас­штаб лич­но­с­ти Бах­ти­на. Не зря он в сво­ём дип­ти­хе от­ме­тил его мо­гу­чую ог­ляд­ку. Имя Бах­ти­на по­сто­ян­но фи­гу­ри­ро­ва­ло и в лек­ци­ях, ко­то­рые по­эт в те­че­ние мно­гих лет чи­тал в Ли­тин­сти­ту­те. В ар­хи­ве Куз­не­цо­ва со­хра­ни­лись на­бро­с­ки к лек­ции с ус­лов­ным на­зва­ни­ем «Воз­вра­ще­ние» – о мо­ти­вах воз­вра­ще­ния в ми­ро­вой ли­те­ра­ту­ре. Куз­не­цов пи­сал: «М.Бах­тин. Вре­мя – не по­сту­па­тель­ная ли­ния, а кру­го­вра­ща­тель­ное дви­же­ние. Не­что вро­де дви­же­ния ве­ре­те­на.

Ф.Ниц­ше. Смерть. «Ну что ж! Ещё раз!»

Кру­го­свет­ное пу­те­ше­ст­вие.

М.Иса­ков­ский: «Вра­ги со­жг­ли род­ную ха­ту».

А.Пла­то­нов. «Воз­вра­ще­ние». Рас­сказ

Воз­вра­ще­ние при­зра­ка­ми. «Утоп­лен­ник». «Воз­душ­ный ко­рабль»

Есе­нин: «В сво­ей стра­не я слов­но ино­ст­ра­нец»

Впе­рёд-на­зад.

То­с­ка по ро­ди­не, то­с­ка по воз­вра­ще­нию. По­ло­нез Огин­ско­го.

Про­ща­ние: про­ща­ние сла­вян­ки».

Раз­дра­жа­ло Куз­не­цо­ва в Ко­жи­но­ве сов­сем дру­гое – бе­зум­ная тра­та вре­ме­ни на не­о­бя­за­тель­ные бе­се­ды со слу­чай­ны­ми людь­ми. По его мне­нию, это мель­те­ше­ние ни­че­го хо­ро­ше­го не при­но­си­ло. Куз­не­цов не­до­уме­вал: «А сколь­ко лиц! А сколь­ко го­ло­сов! Ты про­мо­тал пол­жиз­ни, не ску­чая». По­эт счи­тал это лиш­ним.

Вы­де­лив из кру­га Ко­жи­но­ва все­го три фи­гу­ры – Вла­ди­ми­ра Со­ко­ло­ва, Руб­цо­ва и Пе­ре­дре­е­ва, Куз­не­цов тем не ме­нее по­ос­те­рёг­ся да­же их при­чис­лить к вер­ши­нам со­вре­мен­ной рус­ской по­эзии. Так, Со­ко­ло­ва он вос­при­нял все­го лишь как па­у­зу в ожи­да­нии боль­шо­го по­эта. А Руб­цов в его по­ни­ма­нии ус­пел дать толь­ко на­мёк на то, в ка­ком на­прав­ле­нии сле­до­ва­ло бы раз­ви­вать­ся рус­ской ли­ри­ке. Ещё ка­кие-то ил­лю­зии ос­та­ва­лись у Куз­не­цо­ва по по­во­ду Пе­ре­дре­е­ва. Он да­же по­свя­тил ему вес­ной 1975 го­да сти­хо­тво­ре­ние «Вы­хо­дя на до­ро­гу, ду­ша ог­ля­ну­лась…». Куз­не­цов од­но вре­мя ду­мал, точ­нее, хо­тел ду­мать, что горь­кая ус­меш­ка его со­рат­ни­ка вот-вот пе­ре­рас­тёт в не­что боль­шее. Толь­ко всё ока­за­лось тщет­но. Пе­ре­дре­ев пред­по­чёл жить вос­по­ми­на­ни­я­ми. Он со­зна­тель­но ухо­дил от бу­ду­ще­го. В ито­ге по­эт не то что­бы так и не шаг­нул впе­рёд, он да­же не до­тя­нул­ся до уров­ня Руб­цо­ва. Не слу­чай­но Куз­не­цов по­том по­свя­ще­ние Пе­ре­дре­е­ву из сти­хо­тво­ре­ния «Вы­хо­дя на до­ро­гу, ду­ша ог­ля­ну­лась» снял.

Уже вес­ной 2012 го­да мне до­ве­лось по по­во­ду дип­ти­ха «Про­ща­ние» по­го­во­рить со вдо­вой Ко­жи­но­ва – Еле­ной Ер­ми­ло­вой. Ме­ня ин­те­ре­со­ва­ло, вер­но ли, на её взгляд, Куз­не­цов от­ра­зил са­лон Ко­жи­но­ва и мож­но ли трак­то­вать дип­тих как ра­зо­ча­ро­ва­ние по­эта и кри­ти­ка в Со­ко­ло­ве, Руб­цо­ве и Пе­ре­дре­е­ве.

Еле­на Вла­ди­ми­ров­на ока­за­лась боль­шим дип­ло­ма­том. По её мне­нию, пря­мо­го ра­зо­ча­ро­ва­ния в «Про­ща­нии» нет. Руб­цов, как она ут­верж­да­ла, в этом сти­хо­тво­ре­нии яв­но бес­спо­рен. Стро­ка «Но звук угас, как зо­ло­той на­мёк…» – яко­бы луч­шее под­тверж­де­ние бе­зо­го­во­роч­но­го при­ятия и при­зна­ния и Ко­жи­но­вым, и Куз­не­цо­вым ге­ни­аль­но­с­ти Руб­цо­ва.

Не­сколь­ко слож­нее об­сто­я­ло де­ло с Пе­ре­дре­е­вым. Мо­мент двой­ст­вен­но­с­ти тут дей­ст­ви­тель­но при­сут­ст­во­вал. Пе­ре­дре­ев, ви­ди­мо, уже вы­ды­хал­ся. До­бав­лю, что от­ча­с­ти это под­твер­дил в сво­их днев­ни­ках и Ста­ни­слав Ку­ня­ев. 18 ян­ва­ря 1974 го­да Ку­ня­ев с го­ре­чью от­ме­тил: «Руб­цов по­хо­ро­нен. Пе­ре­дре­ев пьёт и раз­ру­ша­ет­ся. Не­мо­та ов­ла­де­ла им. Спу­с­тя два го­да он эти же мыс­ли раз­вил и в сти­хо­тво­ре­нии «Про­щай, мой без­на­дёж­ный друг…». Ку­ня­ев счи­тал, что его при­ятель

 

…вож­жи вы­пу­с­тил из рук,

и по­нес­ло те­бя по све­ту.

 

В тво­их гла­зах то гнев, то страх,

то от­блеск ис­ти­ны, то фаль­ши,

но каж­дый, кто се­бе не враг,

ско­рее от те­бя по­даль­ше.

 

Спа­сать те­бя – пре­дать се­бя,

я луч­ше от­ступ­лю к по­ро­гу,

не пла­каль­щик и не су­дья,

я ус­туп­лю те­бе до­ро­гу.

 

Елена ЕРМИЛОВА
Елена ЕРМИЛОВА

А вот с трак­тов­кой об­ра­за Со­ко­ло­ва Ер­ми­ло­ва не то что со­гла­си­лась, она да­ла да­же бо­лее жё­ст­кие оцен­ки это­му пер­со­на­жу. Воз­мож­но, здесь про­сто ска­за­лась оби­да. Нет, не за слу­чив­ший­ся в кон­це 1970-х – на­ча­ле 1980-х го­дов от­ход Со­ко­ло­ва от ко­жи­нов­ско­го кру­га. Ма­ло ли жизнь ко­го-то раз­во­ди­ла по раз­ным сто­ро­нам. Она счи­та­ла, что Со­ко­лов опу­с­тил­ся до пря­мо­го пре­да­тель­ст­ва, ког­да в ли­хие де­вя­но­с­тые го­ды, вы­сту­пая по те­ле­ви­де­нию, он вдруг в уго­ду по­ли­ти­че­с­кой конъ­юнк­ту­ре ис­ка­зил своё же соб­ст­вен­ное сти­хо­тво­ре­ние «Де­вя­тое мая», вы­бро­сив стро­ку о «не­о­сто­рож­ном и не­об­хо­ди­мом» Ва­ди­ме, про­сив­шем его «по­чи­тать-ка» стан­сы.

Кста­ти, Ко­жи­нов в 1970-е го­ды не раз по­ры­вал­ся на­пи­сать це­лую кни­гу о Со­ко­ло­ве. Но по­том он от это­го за­мыс­ла от­ка­зал­ся.

По сло­вам Ер­ми­ло­вой, од­ной из при­чин ох­лаж­де­ния от­но­ше­ний меж­ду Ко­жи­но­вым и Со­ко­ло­вым ста­ла страш­ная рев­ность по­эта к Куз­не­цо­ву. Хо­тя, на­пом­ню, имен­но Со­ко­лов в да­лё­ком 1965 го­ду на­сто­ял на том, что­бы Куз­не­цов был за­чис­лен в Ли­тин­сти­тут (дру­гой су­дья твор­че­с­ко­го кон­кур­са – Алек­сандр Ко­ва­лен­ков, по на­ве­ту ко­то­ро­го в вой­ну по­са­ди­ли кри­ти­ка Фё­до­ра Ле­ви­на, дол­го ко­ле­бал­ся, не ве­ря, что из мо­ло­до­го ку­бан­ско­го сти­хо­твор­ца бу­дет ка­кой-то толк). И вот про­шло де­ся­ти­ле­тие. Куз­не­цов сде­лал по­ра­зи­тель­ный ры­вок. Его ста­ла чи­тать вся стра­на, а Со­ко­лов, по­лу­ча­лось, ока­зал­ся в те­ни. По­эт это­го не пе­ре­жил. К сло­ву, поз­же он по­че­му-то пе­ре­мет­нул­ся к ли­бе­ра­лам.

Кста­ти, о Ер­ми­ло­вой. В раз­ные го­ды она за­ни­ма­лась Се­ре­б­ря­ным ве­ком, Ми­ха­и­лом Куз­ми­ным и не­мно­го Бло­ком. На мой взгляд, Ер­ми­ло­ва зна­ла и по­ни­ма­ла рус­скую по­эзию луч­ше сво­е­го му­жа. Да и пи­са­ла она о Куз­не­цо­ве по­ин­те­рес­ней, чем Ко­жи­нов. По­это­му, ко­неч­но, мне хо­те­лось уз­нать, как Куз­не­цов от­но­сил­ся к её ра­бо­там, в чём их мне­ния сов­па­да­ли, а в чём раз­ли­ча­лись. Ер­ми­ло­ва при­зна­лась: «Во-пер­вых, Куз­не­цов не лю­бил ум­ни­ча­ю­щих жен­щин. Я по­это­му ста­ра­лась ни­ког­да его бе­се­дам с му­жем не ме­шать. Он сам об­суж­де­ния мо­их ста­тей не ус­т­ра­и­вал. Во-вто­рых, я по­ни­ма­ла, что Се­ре­б­ря­ный век ему, ес­те­ст­вен­но, не нра­вил­ся. Бло­ка он, ка­жет­ся, то­же не­до­люб­ли­вал. Пол­ное сов­па­де­ние у нас бы­ло, по-мо­е­му, в от­но­ше­нии к ме­та­фо­ре. Я ужас­но не­на­ви­жу ме­та­фо­ру. А в ран­них сти­хах Куз­не­цо­ва они при­сут­ст­во­ва­ли в изо­би­лии. Но по­том по­эт от них ушёл. Он по­ра­зил дру­гим – сим­во­ла­ми. Куз­не­цов, бе­зус­лов­но, стал ве­ли­ким сим­во­ли­с­том».

Ещё в 1970-е го­ды Юрий Куз­не­цов за­ме­тил:

 

…яв­ле­ние по­эта

Не зна­ет сво­их бе­ре­гов,

Идёт во все сто­ро­ны све­та,

Тре­во­жа дру­зей и вра­гов.

 

Эти сло­ва Куз­не­цов впол­не мог от­не­с­ти к се­бе лич­но. Вот уж чья каж­дая но­вая кни­га не да­ва­ла по­коя ни «сво­им», ни «чу­жим». При этом по­эта, на­чи­ная с го­да семь­де­сят седь­мо­го, ста­ли ку­да ча­ще ру­гать, не­же­ли хва­лить. Его го­то­вы бы­ли рас­тер­зать яро­ст­ные ли­бе­ра­лы Сер­гей Чу­при­нин и Ста­ни­слав Рас­са­дин, стра­ст­ная ра­де­тель­ни­ца за со­хра­не­ние клас­си­че­с­ких тра­ди­ций Та­ть­я­на Глуш­ко­ва и да­же веч­но ос­то­рож­ный Алек­сандр Ка­зин­цев, пе­ре­бе­жав­ший пе­ред этим от дис­си­ден­тов к ох­ра­ни­те­лям и очень хо­тев­ший уго­дить сво­е­му но­во­му ше­фу – Сер­гею Ви­ку­ло­ву.

По­сле­до­ва­тель­но и на­стой­чи­во Куз­не­цо­ва под­дер­жал в то вре­мя в ли­те­ра­тур­ной пе­ча­ти, по­жа­луй, один Ко­жи­нов. В под­тверж­де­ние я со­шлюсь на ди­а­лог ли­те­ра­ту­ро­ве­да с его кол­ле­гой-пуш­ки­ни­с­том Ген­на­ди­ем Кра­су­хи­ным (он был на­пе­ча­тан 21 фе­в­ра­ля 1979 го­да в «Лит­га­зе­те») и на его спор с мо­ло­дым кри­ти­ком Иго­рем Фё­до­ро­вым, опуб­ли­ко­ван­ный во вто­ром но­ме­ре жур­на­ла «Ли­те­ра­тур­ная учё­ба» за 1982 год.

Пре­тен­зии Кра­су­хи­на, че­ло­ве­ка, кста­ти, очень об­ра­зо­ван­но­го, эру­ди­ро­ван­но­го и слыв­ше­го бле­с­тя­щим зна­то­ком Пуш­ки­на, сво­ди­лись к сле­ду­ю­ще­му. Пер­вое: без­душ­ная же­с­то­кость Куз­не­цо­ва, по­ро­див­шая у по­эта лож­ную ху­дож­ни­че­с­кую кон­цеп­цию ми­ра и при­вед­шая его к по­те­ре нрав­ст­вен­но­го ори­ен­ти­ра. Вто­рое: апо­ка­лип­си­че­с­кое ми­ро­ощу­ще­ние. Мол, по­че­му по­эт не ос­та­вил ни­ка­кой на­деж­ды на луч­шую до­лю. Тре­тье: не­по­нят­но, ра­ди че­го Куз­не­цов уни­зил те­ни ве­ли­ких клас­си­ков, и в ча­ст­но­с­ти Пуш­ки­на. И чет­вёр­тое: по­эт не до кон­ца спра­вил­ся с жа­н­ром по­эмы.

На­до от­ме­тить, что боль­шин­ст­во те­зи­сов Кра­су­хи­на раз­де­ля­ли и мно­гие дру­гие кри­ти­ки, осо­бен­но из ли­бе­раль­но­го ла­ге­ря.

Ко­жи­но­ву сто­и­ло пря­мо по пунк­там по­ка­зать не­со­сто­я­тель­ность боль­шей ча­с­ти пре­тен­зий сво­е­го оп­по­нен­та. Но он пред­по­чёл так­ти­ку ка­ва­ле­рий­ско­го на­ско­ка. Глав­ный его до­вод свёл­ся к то­му, что сти­хи Куз­не­цо­ва «нель­зя су­дить с точ­ки зре­ния бы­то­вой кон­крет­но­с­ти». Кри­тик по­пы­тал­ся до­ка­зать, «что в по­эзии Куз­не­цо­ва про­ст­ран­ст­во и вре­мя – ка­те­го­рии не бы­то­вые, а ко­с­ми­че­с­кие». Но убе­ди­тель­ных при­ме­ров он не при­вёл. Вме­с­то ана­ли­за тек­с­тов оп­по­нент Кра­су­хи­на пу­с­тил­ся в рас­суж­де­ния те­о­ре­ти­че­с­ко­го ха­рак­те­ра.

Обы­ва­тель так и не по­нял, прав ли был ге­рой Куз­не­цо­ва в сво­ём от­ри­ца­нии Пуш­ки­на или нет. Что, фоль­к­лор рус­ско­го на­ро­да дей­ст­ви­тель­но все­гда дер­жал­ся на пле­чах и со­ст­ра­да­нии, а сце­ны на­си­лия ес­ли и встре­ча­лись, то как ис­клю­че­ние? И на­до ли бук­валь­но вос­при­ни­мать стро­ки «Я пью из че­ре­па от­ца»? Лишь спу­с­тя не­сколь­ко де­ся­ти­ле­тий я из бе­се­ды со вдо­вой Ко­жи­но­ва – Еле­ной Ер­ми­ло­вой – уз­нал ис­тин­ное от­но­ше­ние кри­ти­ка к не­при­ят­ным пас­са­жам по­эта, за­тра­ги­вав­шим Пуш­ки­на, Тют­че­ва да и Бло­ка. Ко­жи­нов, ко­то­рый, в от­ли­чие от Куз­не­цо­ва, Пуш­ки­на про­сто бо­го­тво­рил, счи­тая его бе­зус­лов­ным ав­то­ри­те­том, а о Тют­че­ве со­би­рал­ся пи­сать, по су­ти, апо­ло­ге­ти­че­с­кую кни­гу, в дан­ном слу­чае был сни­с­хо­ди­те­лен. С од­ной сто­ро­ны, он до­пу­с­кал не­кую иг­ру ге­ния, ко­е­му мно­гое поз­во­ле­но, и ворч­ли­во­го му­д­ре­ца. А с дру­гой – кри­тик счи­тал, что по­эт та­ко­го уров­ня, как Куз­не­цов, имел пра­во на мне­ние, от­лич­ное от об­ще­при­ня­тых ус­та­но­вок. А ра­зу­беж­дать ге­ния он смыс­ла не ви­дел. Мо­жет, по­ла­гал, что жизнь и без не­го са­ма всё рас­ста­вит по сво­им ме­с­там. Но по­че­му Ко­жи­нов ни­че­го это­го не ска­зал Кра­су­хи­ну, те­перь мы уже не уз­на­ем.

Геннадий КРАСУХИН
Геннадий КРАСУХИН

Един­ст­вен­но, в чём в 1979 го­ду Ко­жи­нов и Кра­су­хин со­шлись – в при­зна­нии не­со­вер­шен­ст­ва пер­вых по­эм Куз­не­цо­ва и осо­бен­но по­эмы «Змеи на ма­я­ке». Раз­ни­ца ока­за­лась толь­ко в том, что Кра­су­хин в сво­ём ка­те­го­ри­че­с­ком от­ри­ца­нии ис­хо­дил из тек­с­та по­эмы, а Ко­жи­нов, стре­мясь лю­бы­ми спо­со­ба­ми оп­рав­дать по­эта, ссы­лал­ся на не­за­кон­чен­ность про­из­ве­де­ния и ка­кую-то не­до­ре­а­ли­зо­ван­ность за­мыс­ла.

В це­лом же спор двух оп­по­нен­тов за­кон­чил­ся в 1979 го­ду ни­чем. Каж­дая сто­ро­на ос­та­лась при сво­ём мне­нии. Пи­са­тель­ский мир и во­все был ра­зо­ча­ро­ван. Ин­тел­лек­ту­а­лы ожи­да­ли ус­лы­шать но­вые идеи, а ока­за­лись втя­ну­ты­ми в ка­кой-то ба­зар­ный спор. «По­па­лась на гла­за дис­кус­сия в «Ли­те­ра­тур­ке» меж­ду Ко­жи­но­вым и Кра­су­хи­ным, – с го­ре­чью пи­сал кри­тик Ва­лен­тин Кур­ба­тов Алек­сан­д­ру Бор­ща­гов­ско­му, – её нель­зя бы­ло чи­тать. Она бы­ла поч­ти не­при­лич­на вза­им­ной не­вос­пи­тан­но­с­тью со­бе­сед­ни­ков, ко­то­рые не да­ли вы­ска­зать друг дру­гу да­же на­чаль­ных по­сту­ла­тов, из­дёр­гав друг дру­га на ого­вор­ках, на за­пя­тых. Я уж не го­во­рю во­об­ще о прин­ци­пах чте­ния по­эзии, но хоть мысль-то ува­жать на­до».

Спор­щи­ки то­же ос­та­лись не­удов­ле­тво­рён­ны­ми. На­до бы­ло знать Ко­жи­но­ва. Он все­гда хо­тел, что­бы по­след­нее сло­во бы­ло толь­ко и толь­ко за ним. Кри­тик хо­тел ре­ван­ша. По­это­му к сле­ду­ю­щей по­ле­ми­ке Ко­жи­нов под­го­то­вил­ся бо­лее ос­но­ва­тель­но.

Спра­вед­ли­во­с­ти ра­ди за­ме­чу, что но­вый оп­по­нент кри­ти­ка Игорь Фё­до­ров ока­зал­ся на­мно­го сла­бее Кра­су­хи­на. Мно­гие его оцен­ки бы­ли слиш­ком оче­вид­ны и не тре­бо­ва­ли се­рь­ёз­ных ис­сле­до­ва­ний. Ну что, рань­ше, что ли, ни­кто не за­ме­чал, как силь­но от­ли­ча­лись сти­хи Куз­не­цо­ва, на­пи­сан­ные до и по­сле 1967 го­да. До Ли­тин­сти­ту­та у Куз­не­цо­ва всё бы­ло очень про­стень­ко. Про­рыв к бы­тию слу­чил­ся уже по­сле его пе­ре­ез­да в Моск­ву. Но всё это чи­та­ю­щая пуб­ли­ка зна­ла и до Иго­ря Фё­до­ро­ва, по­это­му тут от­сут­ст­во­вал ка­кой-то пред­мет для спо­ра.

Смеш­но бы­ло чи­тать и рас­суж­де­ния Иго­ря Фё­до­ро­ва о том, что у Куз­не­цо­ва при­сут­ст­во­вал не­пра­виль­ный «рус­ский дух», хо­тя кри­ти­ка уси­лен­но твер­ди­ла о дру­гом, «ссы­ла­ясь на ми­фи­че­с­кую род­ст­вен­ность его твор­че­ст­ва уст­но­му на­род­но­му твор­че­ст­ву». Мо­ло­до­му ис­сле­до­ва­те­лю бы­ло не­по­нят­но, от­ку­да у по­эта взя­лась сим­па­тия к Вос­то­ку и по­че­му «рус­ский дух» у не­го «с из­ряд­ной до­лей вос­точ­ной при­ме­си». Игорь Фё­до­ров счи­тал, что Вос­ток для рус­ско­го на­ро­да все­гда в ка­кой-то ме­ре ас­со­ци­и­ро­вал­ся с та­та­ро-мон­голь­ским игом, а иго это оли­це­тво­ря­лось толь­ко с уг­не­те­ни­ем и на­си­ли­ем. Ис­хо­дя из это­го, кри­тик де­лал вы­вод о том, что, во-пер­вых, «по­эзия Ю.Куз­не­цо­ва чуж­да уст­но­му на­род­но­му твор­че­ст­ву», а во-вто­рых, ес­ли что и унас­ле­до­вал по­эт от фоль­к­ло­ра, то лишь внеш­ние при­ёмы ти­па бы­лин­ных за­чи­нов и ска­зоч­ных сим­во­лов.

Но я ду­маю, Игорь Фё­до­ров про­сто пло­хо знал ис­то­рию Древ­ней Ру­си и ни­ког­да не об­ра­щал вни­ма­ния на роль мон­голь­ско­го ком­по­нен­та в фор­ми­ро­ва­нии рос­сий­ской го­су­дар­ст­вен­но­с­ти. Он, ви­ди­мо, на­чи­тал­ся од­но­го Яна и «Па­мять» Вла­ди­ми­ра Чи­ви­ли­хи­на и не по­ни­мал, как ду­ша мог­ла рвать­ся на За­пад, а серд­це шло на Вос­ток.

Куз­не­цов, кста­ти, то­же не был, как Ко­жи­нов, убеж­дён­ным ев­ра­зий­цем и по­сле­до­ва­тель­ным сто­рон­ни­ком идей Льва Гу­ми­лё­ва. Но он ин­ту­и­тив­но по­ни­мал, что без Вос­то­ка Рос­сия точ­но не со­сто­я­лась бы. Не слу­чай­но ещё в 1979 го­ду по­эт, об­ра­ща­ясь к Ко­жи­но­ву, пи­сал:

 

По­вер­нув­шись на За­пад спи­ной,

К за­хо­дя­ще­му солн­цу сла­вян­ст­ва,

Ты сто­ял на сте­не кре­по­ст­ной,

И ги­гант­ская тень пред то­бой

Убе­га­ла в иные про­ст­ран­ст­ва.

 

Об­ни­мая не­зри­мую высь,

Че­рез кам­ни и ще­ли Вос­то­ка

Про­лег­ла твоя рус­ская мысль,

Не жа­лей, что она оди­но­ка!

 

Свои слё­зы ос­тавь на по­том,

Ты се­го­дня по­ве­рил глу­бо­ко,

Что за­вя­жут­ся рус­ским уз­лом

Эти кру­чи и без­дны Вос­то­ка.

 

Мо­жет быть, этот час не­да­лёк!

Ты сто­ишь пе­ред са­мым от­ве­том.

И уже воз­вра­ща­ет Вос­ток

Тень твою вме­с­те с ут­рен­ним све­том.

 

И жаль, что Игорь Фё­до­ров, про­шту­ди­ро­вав­ший все­го Куз­не­цо­ва и его апо­ло­ге­та Ко­жи­но­ва, это важ­ное для по­ни­ма­ния «рус­ско­го ду­ха» сти­хо­тво­ре­ние не за­ме­тил.

Но и пол­но­стью иг­но­ри­ро­вать ста­тью Иго­ря Фё­до­ро­ва я бы то­же не стал. Ме­ня лич­но бо­лее все­го за­ин­те­ре­со­ва­ли в ней суж­де­ния о всё той же же­с­то­ко­с­ти в сти­хах Куз­не­цо­ва, об апо­ка­лип­си­че­с­ких мо­ти­вах, о рез­кой спо­соб­но­с­ти по­эта об­ра­щать гар­мо­нию в ха­ос и о скры­тых чув­ст­вах го­ре­чи и оби­ды. И я дол­жен при­знать, что ка­кие-то на­блю­де­ния кри­ти­ка ока­за­лись очень точ­ны. Куз­не­цов дей­ст­ви­тель­но при всей сво­ей внеш­ней су­ро­во­с­ти был очень ра­ни­мым че­ло­ве­ком и в чём-то обид­чи­вым, и это, бе­зус­лов­но, то­же в оп­ре­де­лён­ной сте­пе­ни от­ра­зи­лось в его твор­че­ст­ве.

Но бо­лее убе­ди­те­лен в той по­ле­ми­ке был всё-та­ки Ко­жи­нов. Мне по­ка­за­лось, что он сво­ей ста­ть­ёй «От­пу­щу свою ду­шу на во­лю…» от­ве­тил да­же не столь­ко Иго­рю Фё­до­ро­ву, сколь­ко про­дол­жил спор с Кра­су­хи­ным. Ка­са­ясь мо­ти­вов же­с­то­ко­с­ти, кри­тик чёт­ко про­ар­ти­ку­ли­ро­вал: «Ли­ри­че­с­кий ге­рой по­эзии Юрия Куз­не­цо­ва сам пре­бы­ва­ет в ши­ро­ком ми­ре, и по­то­му до­б­ро и зло бо­рют­ся в его ду­ше так же, как бо­рют­ся они и в ми­ре, и в на­род­ном со­зна­нии. В этом со­зна­нии ни­ког­да не бы­ло со­зер­ца­тель­но­го, рас­су­доч­но­го ана­ли­ти­че­с­ко­го рас­чле­не­ния до­б­ра и зла».

Кос­нул­ся Ко­жи­нов и во­про­са о те­нях про­шло­го. Он по­ка­зал, что да­же зна­то­ки обыч­но ци­ти­ро­ва­ли толь­ко то­го Пуш­ки­на, ко­то­рый «ра­бо­тал» ис­клю­чи­тель­но на их идею. А Пуш­кин был очень раз­ным. В до­ка­за­тель­ст­во кри­тик при­вёл сти­хи клас­си­ка о пре­да­те­ле-уче­ни­ке («Как с дре­ва со­рвал­ся пре­да­тель-уче­ник…»).

Кста­ти, о клас­си­ке. Ко­жи­нов к ме­с­ту раз­вер­нул в сво­ей по­ле­ми­ке с Иго­рем Фё­до­ро­вым эпи­зод с До­сто­ев­ским (ко­то­рый в ди­а­ло­ге с Кра­су­хи­ным был лишь обо­зна­чен). Его ос­нов­ная идея све­лась к то­му, что кри­ти­ки слиш­ком ча­с­то не толь­ко не по­ни­ма­ли сво­их со­вре­мен­ни­ков, а на­обо­рот, ак­тив­но вклю­ча­лись в трав­лю луч­ших умов. Про­дол­жая со­по­с­та­ви­тель­ный ряд, Ко­жи­нов в пы­лу по­ле­ми­ки да­же упо­до­бил се­бя круп­но­му ли­те­ра­ту­ро­ве­ду и фоль­к­ло­ри­с­ту про­шлой эпо­хи Оре­с­ту Мил­ле­ру, ко­то­рый по­сле не­сколь­ких по­пы­ток всё-та­ки убе­дил ли­те­ра­то­ра и му­зы­кан­та Фе­о­фи­ла Тол­сто­го не про­сто из­ме­нить рез­кое от­но­ше­ние к До­сто­ев­ско­му, а стать апо­ло­ге­том ро­ма­на «Бра­тья Ка­ра­ма­зо­вы». Толь­ко вот, ес­ли про­дол­жать срав­не­ния, Игорь Фё­до­ров на Фе­о­фи­ла Тол­сто­го ну ни­как не тя­нул. Впро­чем, по боль­шо­му счё­ту из Ко­жи­но­ва то­же вто­рой Мил­лер не по­лу­чил­ся. По­то­му что Мил­лер не толь­ко яро­ст­но за­щи­щал До­сто­ев­ско­го, он су­мел изящ­но ра­зо­брать «Бра­ть­ев Ка­ра­ма­зо­вых», че­го не смог сде­лать со сти­ха­ми Куз­не­цо­ва Ко­жи­нов.

Мне ка­жет­ся, что в пер­спек­ти­ве Игорь Фё­до­ров впол­не мог бы, вы­ра­жа­ясь спор­тив­ным язы­ком, обо­гнать Ко­жи­но­ва имен­но как кри­ти­ка (преж­де все­го за счёт бо­лее вни­ма­тель­но­го от­но­ше­ния к де­та­лям, мень­шей, что ли, ан­га­жи­ро­ван­но­с­ти и уме­ния чёт­че фор­му­ли­ро­вать мыс­ли). Но по­сле пуб­ли­ка­ции ста­тьи о Куз­не­цо­ве в жур­на­ле «Ли­те­ра­тур­ная учё­ба» он ку­да-то ис­чез. По слу­хам, Игорь Фё­до­ров впос­лед­ст­вии стал очень ре­ли­ги­оз­ным че­ло­ве­ком и от ли­те­ра­ту­ры пол­но­стью ото­шёл.

На­до от­ме­тить, что Ко­жи­нов, ув­лёк­шись сти­ха­ми Куз­не­цо­ва, тем не ме­нее по­на­ча­лу от­кры­то осо­бо на ро­жон не лез. Он дей­ст­во­вал ина­че – ис­под­воль ста­ра­ясь вли­ять на по­зи­цию по­эта по це­ло­му ря­ду во­про­сов. Ни­кто не мог по­нять, че­го кри­тик в ко­неч­ном счё­те до­би­вал­ся. То ли он, те­ша своё са­мо­лю­бие, про­сто хо­тел по­уп­рав­лять ум­ным со­бе­сед­ни­ком. То ли Куз­не­цов ему был ну­жен все­го лишь для то­го, что­бы све­с­ти ка­кие-то свои лич­ные счё­ты.

В этой свя­зи здесь бу­дет уме­ст­но вспом­нить ис­то­рию, слу­чив­шу­ю­ся в 1975 го­ду на IV съез­де пи­са­те­лей Рос­сии. Ли­те­ра­тур­ный ге­не­ра­ли­тет со­би­рал­ся на этом фо­ру­ме вы­дви­нуть Куз­не­цо­ва в се­к­ре­та­ри Со­ю­за пи­са­те­лей. Не слу­чай­но по­эт по­сле со­гла­со­ва­ния с от­де­лом куль­ту­ры ЦК пар­тии (и преж­де все­го с Аль­бер­том Бе­ля­е­вым и Ва­си­ли­ем Ша­у­ро) был вне­сён в спи­сок вы­сту­па­ю­щих. Пар­тий­ные функ­ци­о­не­ры по­ру­чи­ли ему вы­ска­зать­ся о со­вре­мен­ной по­эзии. Ну Куз­не­цов и вы­ска­зал­ся. Толь­ко вме­с­то по­хва­лы ли­те­ра­тур­ных на­чаль­ни­ков, ба­ло­вав­ших­ся со­чи­не­ни­ем про­стень­ких сти­шат, он не­о­жи­дан­но для всей пуб­ли­ки, со­брав­шей­ся в До­ме со­ю­зов, об­ру­шил­ся с рез­кой кри­ти­кой чуть ли не на всё во­ен­ное по­ко­ле­ние по­этов.

Поч­ти весь Ко­лон­ный зал До­ма со­ю­зов, как рас­ска­зы­ва­ли оче­вид­цы, оце­пе­нел. Да­же те де­ле­га­ты, ко­то­рые в ду­ше бы­ли со­глас­ны с Куз­не­цо­вым, не зна­ли, как ре­а­ги­ро­вать. С од­ной сто­ро­ны, в го­ды за­стоя воз­ник­ло не­глас­ное пра­ви­ло – фрон­то­ви­ков, ес­ли они при­дер­жи­ва­лись пар­тий­ных по­зи­ций и не при­мы­ка­ли к дис­си­ден­там, не кри­ти­ко­вать, ка­кую бы гра­фо­ма­нию быв­шие сол­да­ты и офи­це­ры ни пуб­ли­ко­ва­ли. А с дру­гой – все пре­крас­но зна­ли, что те­зи­сы каж­до­го вы­ступ­ле­ния пред­ва­ри­тель­но про­сма­т­ри­ва­лись в от­де­лах ЦК пар­тии и при не­об­хо­ди­мо­с­ти об­суж­да­лись на парт­груп­пе съез­да. Без пар­тий­ной цен­зу­ры три­бу­ну Ко­лон­но­го за­ла мог­ли ис­поль­зо­вать раз­ве что Ле­о­нид Ле­о­нов или Ми­ха­ил Шо­ло­хов. В об­щем, на­род га­дал: на­до ли речь Куз­не­цо­ва по­ни­мать как кор­рек­ти­ров­ку пар­тий­но­го кур­са.

Су­дя по все­му, рас­те­ря­лась и ли­те­ра­тур­ная но­мен­к­ла­ту­ра. Ви­ди­мо, по­ка вы­сту­па­ли сле­ду­ю­щие ора­то­ры – Еме­ль­я­нов из Чу­ва­шии, ле­нин­гра­дец Ана­то­лий Че­пу­ров и глав­ный ре­дак­тор жур­на­ла «Вол­га» Ни­ко­лай Шун­дик, пи­са­тель­ское ру­ко­вод­ст­во вы­нуж­де­но бы­ло сроч­но про­ве­с­ти кон­суль­та­ции со сво­и­ми ку­ра­то­ра­ми из ЦК. По­зи­цию вер­хов на­чаль­ст­во до­ве­ри­ло оз­ву­чить про­ве­рен­но­му кри­ти­ку Ва­ле­рию Де­мен­ть­е­ву, ко­то­рый всю жизнь ко­ле­бал­ся вме­с­те с ли­ни­ей пар­тии. Этот де­ма­гог, все­гда дер­жав­ший нос по ве­т­ру и так и не вы­да­вив­ший из се­бя ни од­ной глу­бо­кой мыс­ли, толь­ко что в пре­да­те­ли не за­пи­сал Куз­не­цо­ва. Он не­го­до­вал: как мож­но бы­ло усом­нить­ся в та­лан­те, к при­ме­ру, Ле­о­ни­да Мар­ты­но­ва. По­хо­же, боль­ше­го вра­га рус­ской по­эзии, чем Куз­не­цов, для Де­мен­ть­е­ва уже не су­ще­ст­во­ва­ло.

По­нят­но, что по­сле все­го слу­чив­ше­го­ся ни­ка­кая ка­рь­е­ра в Со­ю­зе пи­са­те­лей Куз­не­цо­ву в бли­жай­шее вре­мя боль­ше не све­ти­ла. Он стал для при­ла­с­кан­ной ли­те­ра­тур­ной но­мен­к­ла­ту­ры вра­гом.

По­сле­ду­ю­щий раз­бор по­лё­тов по­ка­зал, что рез­кое вы­ступ­ле­ние Куз­не­цо­ва на съез­де не бы­ло слу­чай­но­с­тью. Вы­яс­ни­лось, что в ка­кой-то ме­ре по­эта спро­во­ци­ро­вал Ко­жи­нов. Вспом­ним: кри­тик од­но вре­мя пла­ни­ро­вал на­пи­сать о во­ен­ном по­ко­ле­нии по­этов ес­ли не мо­но­гра­фию, то боль­шую ста­тью. Он сам об этом не раз в се­ре­ди­не 1960-х го­дов го­во­рил Бо­ри­су Слуц­ко­му. Не слу­чай­но в по­ле его вни­ма­ния по­сто­ян­но на­хо­ди­лись Са­мой­лов и Ме­жи­ров. Но по­том Ко­жи­нов в этих по­этах силь­но ра­зо­ча­ро­вал­ся. И, по­хо­же, не по­то­му, что они ху­же ста­ли пи­сать. Ско­рее по­то­му, что эти по­эты от­ка­за­лись пля­сать под его ду­ду.

Су­дя по все­му, Ко­жи­нов в сво­их бе­се­дах с Куз­не­цо­вым до­воль­но-та­ки ча­с­то об­суж­дал во­ен­ную по­эзию. И тут по­зи­ции кри­ти­ка и по­эта прак­ти­че­с­ки пол­но­стью сов­па­ли. У них раз­ны­ми ока­за­лись лишь при­ме­ры. Так, Ко­жи­но­ву ра­зо­нра­вил­ся Слуц­кий, а Куз­не­цо­ва уже дав­но раз­дра­жа­ли сти­хи Ви­но­ку­ро­ва (ко­то­рый по иро­нии судь­бы го­дом ра­нее по прось­бе Сер­гея На­ров­ча­то­ва ре­ко­мен­до­вал по­эта в Со­юз пи­са­те­лей).

Пло­хо бы­ло дру­гое. Ко­жи­нов при же­ла­нии мог и рань­ше най­ти при­ем­ле­мую для не­го пло­щад­ку и лич­но раз­вен­чать лю­бо­го по­эта. Но сам он све­тить­ся по­че­му-то упор­но не хо­тел. Ему край­не важ­но бы­ло, что­бы эту мис­сию вы­пол­нил кто-то дру­гой. При­чём кри­тик не хо­тел ис­поль­зо­вать пер­во­го по­пав­ше­го­ся со­чи­ни­те­ля. Он ис­кал для это­го на­и­бо­лее пер­спек­тив­ных ли­те­ра­то­ров. Воз­мож­но, тем са­мым Ко­жи­нов со­би­рал­ся под­черк­нуть зна­чи­мость раз­ра­бо­тан­ных им ак­ций. А мо­жет, он про­сто та­ким при­ми­тив­ным об­ра­зом пла­ни­ро­вал та­лант­ли­вых лю­дей по­вя­зать, что на­зы­ва­ет­ся, кро­вью.

И ведь Куз­не­цов не пер­вый за­глот­нул при­ду­ман­ный кри­ти­ком крю­чок. До не­го на удоч­ку Ко­жи­но­ва в на­ча­ле 1960-х го­дов по­пал­ся Сер­гей Бо­ча­ров, дав­ший со­гла­сие ука­зать се­бя ре­дак­то­ром пе­ре­из­да­ния кни­ги Бах­ти­на о До­сто­ев­ском. Прав­да, по­том Бо­ча­ров, ког­да уви­дел, что его на­ча­ли ис­поль­зо­вать втём­ную, с это­го крюч­ка со­ско­чил. А Куз­не­цов, не раз­га­дав на­вя­зан­но­го ему ма­нё­в­ра, по­вёл­ся.

Ко­жи­нов, под­тал­ки­вая Куз­не­цо­ва к без­рас­суд­ст­ву, пре­крас­но по­ни­мал, ка­кие опас­но­с­ти та­ил для по­эта от­кры­тый бунт про­тив офи­ци­аль­ной по­эзии. Пар­тап­па­рат впол­не мог ра­зо­злить­ся, ис­клю­чить че­ло­ве­ка из пар­тии, уво­лить с ра­бо­ты и на­ло­жить за­прет на по­сле­ду­ю­щие пуб­ли­ка­ции. Тем бо­лее что в ис­то­рии ли­те­ра­ту­ры та­кое про­ис­хо­ди­ло не раз. За пять лет до это­го по­го­рел, к при­ме­ру, кол­ле­га Ко­жи­но­ва по ИМ­ЛИ Зи­но­вий Па­пер­ный. Пар­тий­ные ко­мис­са­ры не про­сти­ли то­му злой па­ро­дии на ро­ман Все­во­ло­да Ко­че­то­ва «Че­го же ты хо­чешь?» и, не­смо­т­ря на преж­ние за­слу­ги пе­ред вла­с­тью, в ча­ст­но­с­ти уча­с­тие в по­сле­во­ен­ном ра­зоб­ла­че­нии ко­с­мо­по­ли­тов, на мно­го лет фак­ти­че­с­ки от­лу­чи­ли учё­но­го от ли­те­ра­ту­ры и  на­уки (при этом дру­го­му па­ро­ди­с­ту на ко­че­тов­ский ро­ман – Сер­гею Сер­ге­е­ви­чу Смир­но­ву – власть толь­ко слег­ка по­пе­ня­ла, по­то­му что зна­ла: ес­ли по­тре­бу­ет­ся, Смир­нов всех с по­тро­ха­ми сдаст, как это уже слу­ча­лось с ним в 1950-е го­ды – при «сда­че» Твар­дов­ско­го, Си­мо­но­ва и Па­с­тер­на­ка). По­лу­ча­лось, что Ко­жи­но­ву ни­сколь­ко Куз­не­цо­ва бы­ло не жаль, раз он его так силь­но под­став­лял.

Но Куз­не­цов в 1975 го­ду, к сча­с­тью, от­де­лал­ся ма­лой кро­вью. Он все­го лишь не по­лу­чил по­вы­ше­ния по служ­бе в из­да­тель­ст­ве «Со­вре­мен­ник» да не по­пал в се­к­ре­та­ри Со­ю­за пи­са­те­лей. От бо­лее кру­тых мер его спас­ло, ви­ди­мо, то, что на­чаль­ст­во пре­крас­но по­ни­ма­ло, от­ку­да дул ве­тер.

Это по­том ко­с­вен­но под­твер­дил вхо­жий в ко­ри­до­ры вла­с­ти Ал. Ми­хай­лов. Раз­мы­ш­ляя в 1977 го­ду в жур­на­ле «Во­про­сы ли­те­ра­ту­ры» о со­сто­я­нии со­вре­мен­ной по­эзии, он не­дву­смыс­лен­но на­мек­нул на роль Ко­жи­но­ва. Кри­тик пи­сал: «В.Ко­жи­нов мо­жет не лю­бить Л.Мар­ты­но­ва или А.Воз­не­сен­ско­го, Вас. Фё­до­ро­ва или Е.Ви­но­ку­ро­ва, по­этов со­вер­шен­но раз­ных, име­ю­щих, на­до по­ла­гать, раз­ную чи­та­тель­скую ау­ди­то­рию, но не слиш­ком ли мы обед­ним па­но­ра­му со­вре­мен­ной по­эзии, от­тес­нив их за счёт лю­би­мых по­этов кри­ти­ка на пе­ри­фе­рию ли­те­ра­тур­но­го про­цес­са».

Од­на­ко Ко­жи­но­ва мне­ние Ми­хай­ло­ва не ин­те­ре­со­ва­ло. Он сво­е­го уже до­бил­ся: о Куз­не­цо­ве к то­му вре­ме­ни за­го­во­ри­ла прак­ти­че­с­ки вся чи­та­ю­щая Рос­сия. Од­но из под­тверж­де­ний то­му мож­но бы­ло най­ти в аль­ма­на­хе «День по­эзии–76». Ес­ли в 1969 го­ду кри­ти­ки, от­ве­чая на ан­ке­ту ред­кол­ле­гии это­го аль­ма­на­ха, вы­де­ля­ли из по­этов ко­го угод­но, но о Куз­не­цо­ве они да­же не слы­ша­ли, то спу­с­тя семь лет все слов­но за­цик­ли­лись на его име­ни, а Ана­то­лий Лан­щи­ков и во­все сна­ча­ла на пер­вое ме­с­то по­ста­вил Куз­не­цо­ва и толь­ко по­том на­звал Пуш­ки­на, прав­да, за­тем за­чем-то вспом­нил Его­ра Иса­е­ва.

А Ко­жи­нов хо­тел уже боль­ше­го. Но при этом его так­ти­ка ос­та­лась преж­ней: дей­ст­во­вать в ос­нов­ном чу­жи­ми ру­ка­ми. Это по­ка­за­ла, в ча­ст­но­с­ти, про­ве­дён­ная в де­ка­б­ре 1977 го­да в ЦДЛ дис­кус­сия на те­му «Клас­си­ка и мы».

Юрий СЕЛЕЗНЁВ
Юрий СЕЛЕЗНЁВ

На­пом­ню, что тон той кон­фе­рен­ции по­про­бо­вал за­дать Пётр Па­ли­ев­ский. Он на об­суж­де­ние вы­нес три те­зи­са. Пер­вый: клас­си­ка – это ис­точ­ник, со­дер­жа­щий не­ко­то­рый ори­ен­тир и дви­же­ние в бу­ду­щее. Вто­рой: клас­си­ка тес­но свя­за­на с ис­то­ри­ей го­су­дар­ст­ва и куль­ту­ры. И тре­тий: клас­си­ку нель­зя рас­сма­т­ри­вать вне борь­бы со­вре­мен­ных ху­до­же­ст­вен­ных те­че­ний и на­прав­ле­ний. И в этом пла­не очень ак­ту­аль­на дру­гая те­ма – уме­ло­го за­хва­та об­ще­ст­вен­но­го мне­ния. Но всё ис­пор­тил Ста­ни­слав Ку­ня­ев, свед­ший важ­ный раз­го­вор к ча­ст­ным за­ме­ча­ни­ям о под­за­бы­тых сти­хах сти­хо­твор­ца сред­ней ру­ки Эду­ар­да Ба­г­риц­ко­го. Гнев Ку­ня­е­ва вы­зва­ли на­ту­ра­ли­с­ти­че­с­кая точ­ность и же­с­то­кость од­но­го из ли­де­ров одес­ской ли­те­ра­тур­ной шко­лы на­ча­ла 1920-х го­дов, не сов­па­дав­шие с па­фо­сом рус­ской клас­си­ки (па­ра­док­саль­но, но эти же уп­рё­ки спу­с­тя не­сколь­ко лет оп­по­нен­ты Ку­ня­е­ва бро­си­ли его идей­но­му со­юз­ни­ку – Юрию Куз­не­цо­ву). А да­лее об­ви­не­ния ли­те­ра­тур­но­го пла­на Ку­ня­ев раз­вер­нул уже в по­ли­ти­че­с­кую пло­с­кость.

Поз­же Ку­ня­ев при­знал­ся, что те­ма и ха­рак­тер его вы­ступ­ле­ния оп­ре­де­ли­лись в дол­гих бе­се­дах с Ко­жи­но­вым. Су­ще­ст­вен­но по­вли­ял кри­тик и на по­ст­ро­е­ние ре­чи сво­е­го млад­ше­го кол­ле­ги Юрия Се­лез­нё­ва. Тот до­го­во­рил­ся до то­го, что в ли­те­ра­тур­ном ми­ре яко­бы уже на­ча­лась тре­тья ми­ро­вая вой­на.

Прав­да, в 1977 го­ду от­си­деть­ся Ко­жи­но­ву в сто­рон­ке уже не поз­во­ли­ли. В ка­кой-то мо­мент дис­кус­сия при­об­ре­ла край­не опас­ный для не­го ха­рак­тер. На­ча­лось на­ве­ши­ва­ние по­ли­ти­че­с­ких яр­лы­ков. И Ко­жи­нов вы­нуж­ден был взять сло­во – лишь бы от­ме­с­ти от се­бя и сво­их еди­но­мы­ш­лен­ни­ков все уп­рё­ки в ан­ти­се­ми­тиз­ме. Он бук­валь­но кри­чал: «Я хо­ро­шо знаю Ку­ня­е­ва, я мно­го лет его знаю, и я не ви­жу ос­но­ва­ний по­до­зре­вать его в тех мел­ких стра­с­тях, ко­то­рые ему бы­ли ин­кри­ми­ни­ро­ва­ны!»

Ка­за­лось бы, дис­кус­сия «Клас­си­ка и мы» долж­на бы­ла Ко­жи­но­ва мно­го­му на­учить и – глав­ное – дать по­нять, что не на­до иг­рать с ог­нём. Но нет. Бук­валь­но че­рез не­сколь­ко лет кри­тик вы­кру­тил ру­ки соб­ст­вен­но­му уче­ни­ку Се­лез­нё­ву и за­ста­вил то­го на­пе­ча­тать в жур­на­ле «Наш со­вре­мен­ник» свою весь­ма спор­ную ста­тью о ев­ра­зий­ст­ве «И на­зо­вёт ме­ня всяк су­щий в ней язык…», пре­крас­но зная, что ли­те­ра­тур­ный ге­не­ра­ли­тет лич­но ему за это ни­че­го не сде­ла­ет, а всё зло ес­ли и бу­дет на ком-то со­рва­но, то в пер­вую оче­редь имен­но на Се­лез­нё­ве. Но что Ко­жи­но­ву судь­ба од­но­го че­ло­ве­ка, пусть и очень пре­дан­но­го ему уче­ни­ка! Его ин­те­ре­со­ва­ла толь­ко пуб­ли­ка­ция соб­ст­вен­но­го ма­те­ри­а­ла. Он, по­хо­же, ис­поль­зо­вал прин­цип: «Лес ру­бят – щеп­ки ле­тят». Щеп­кой в дан­ном слу­чае дол­жен был стать Се­лез­нёв.

Как и сле­до­ва­ло ожи­дать, ко­жи­нов­ская пуб­ли­ка­ция, фор­маль­но при­уро­чен­ная к 160-ле­тию До­сто­ев­ско­го, вы­зва­ла ог­ром­ный ре­зо­нанс. На За­па­де её вос­при­ня­ли как про­грамм­ный до­ку­мент ру­со­филь­ской пар­тии. Два ис­то­ри­ка ли­те­ра­ту­ры Марк Ли­по­вец­кий и Ми­ха­ил Берг, все­гда от­ли­чав­ши­е­ся ли­бе­раль­ны­ми взгля­да­ми, уже в 2011 го­ду ут­верж­да­ли: «От­тал­ки­ва­ясь от «Сло­ва о За­ко­не и Бла­го­да­ти» Ил­ла­ри­о­на, «Апо­ло­гии су­мас­шед­ше­го» Ча­а­да­е­ва и Пуш­кин­ской ре­чи До­сто­ев­ско­го, Ко­жи­нов обос­но­вы­ва­ет «все­лен­скую мис­сию» Рос­сии, а точ­нее, раз­ви­ва­ет те­зис о мес­си­ан­ском пре­вос­ход­ст­ве рус­ской куль­тур­ной тра­ди­ции над все­ми ины­ми. При этом рус­ская куль­ту­ра ока­зы­ва­ет­ся не толь­ко ис­кон­но и под­лин­но хри­с­ти­ан­ской, но и са­мой со­ве­ст­ли­вой и са­мо­кри­тич­ной, пред­став­ляя со­бой в этом от­но­ше­нии укор и об­ра­зец ми­ру. Впи­сан в этот кон­текст и Бах­тин».

Од­на­ко Куз­не­цов це­лый ряд по­ло­же­ний, вы­ска­зан­ных в ста­тье Ко­жи­но­ва, не под­дер­жал. В от­ли­чие от Се­лез­нё­ва, он не поз­во­лил се­бе пре­вра­тить­ся в за­кон­чен­но­го сле­по­го ис­пол­ни­те­ля во­ли кри­ти­ка, пусть и очень та­лант­ли­во­го, и в ка­кой-то мо­мент на­сто­ял на том, что­бы иг­ра ве­лась на рав­ных. «Зай­мём­ся рус­ским де­лом», – пред­ла­гал по­эт в ию­ле 1982 го­да Ко­жи­но­ву в сти­хо­тво­ре­нии «Здра­ви­ца». Он пи­сал:

 

За го­ри­зон­том ста­рые дру­зья

Спи­лись, а но­вым до­ве­рять нель­зя.

Твой дом па­рит в ды­му зем­но­го ша­ра,

А вы­ше Ди­о­ни­сий и ги­та­ра,

И с книж­ной пол­ки ок­ли­ка­ет Рим:

Мо­мен­то мо­ри, Ко­жи­нов Ва­дим!

 

Смерть, как же­на, к дру­го­му не уй­дёт,

Но смер­ти нет, а вод­ка не бе­рёт.

Ду­ша вер­на не­ве­до­мым пре­де­лам.

В коль­це вра­гов зай­мём­ся рус­ским де­лом,

Нас, мо­жет, двое, ос­таль­ные – дым.

Твоё здо­ро­вье, Ко­жи­нов Ва­дим!

 

Куз­не­цов вновь уп­ре­кал Ко­жи­но­ва за оби­лие уто­нув­ших в ви­не и та­ба­ке пу­с­то­по­рож­них встреч и бе­сед («твой дом па­рит в ды­му зем­но­го ша­ра»). Он на­по­ми­нал, к че­му при­ве­ли ноч­ные бде­ния с Пе­ре­дре­е­вым и дру­ги­ми сти­хо­твор­ца­ми («за го­ри­зон­том ста­рые дру­зья спи­лись»). А в но­вых то­ва­ри­щей по­эт уже и не ве­рил. Со­мне­ния у не­го вы­зы­вал да­же Юрий Се­лез­нёв, ко­то­ро­го он хо­ро­шо по­мнил ещё по Ку­ба­ни. Не слу­чай­но в «Здра­ви­це» Куз­не­цов упо­тре­бил сло­во «дым». По­эт этот об­раз поз­же раз­вил и в дру­гом сти­хо­тво­ре­нии по по­во­ду уже имен­но Се­лез­нё­ва за­ме­тил, буд­то тот все­го лишь дым гло­тал от ко­ст­ра Ко­жи­но­ва. По су­ти, Куз­не­цов ут­верж­дал, что са­мо­сто­я­тель­ных мыс­лей да­же у Се­лез­нё­ва не бы­ло (что бы­ло вер­ным лишь от­ча­с­ти. В от­ли­чие от Ко­жи­но­ва, Се­лез­нёв дей­ст­во­вал бо­лее пря­мо­ли­ней­но. Он до по­след­не­го ду­мал о том, как бы при­стой­но сов­ме­с­тить прин­ци­пы на­род­но­с­ти в ли­те­ра­ту­ре и эс­те­ти­ке с пар­тий­но­с­тью. Но в этом пла­не ни­че­го пут­но­го у не­го не по­лу­чи­лось. Мыс­лил кри­тик дей­ст­ви­тель­но пло­с­ко. Кро­ме то­го, на не­го мно­го лет силь­но да­ви­ла Лу­бян­ка. Ма­ло кто знал, что Лу­бян­ка спас­ла Се­лез­нё­ва в кон­це 1981 го­да от рас­пра­вы за пуб­ли­ка­цию кра­моль­ной ста­тьи Ко­жи­но­ва. Но сто­и­ло кри­ти­ку пе­ре­сту­пить сле­ду­ю­щий ру­беж и про­пу­с­тить в жур­на­ле тер­мин «ру­со­фо­бия», как по­кро­ви­те­ли пер­вы­ми же его и сда­ли).

В об­щем, да­же Се­лез­нёв за­ча­с­тую был Куз­не­цо­ву не­при­ятен. А что го­во­рить про дру­гих? Кста­ти, уже в кон­це 80-х го­дов Ко­жи­нов при­бли­зил к се­бе ещё двух мо­ло­дых кри­ти­ков – Пав­ла Го­ре­ло­ва и Ан­д­рея Пи­са­ре­ва. Но прав ока­зал­ся Куз­не­цов: «Но­вым до­ве­рять нель­зя». По боль­шо­му счё­ту, с Ко­жи­но­вым к на­ча­лу 1980-х го­дов ос­та­лись Ди­о­ни­сий (не слу­чай­но фо­то­гра­фия лю­би­мой фре­с­ки ви­се­ла в его ком­на­те пря­мо над по­сте­лью), ги­та­ра да ум­ные кни­ги. А из со­бе­сед­ни­ков ве­рен ему был уже лишь толь­ко Куз­не­цов. Вот по­че­му по­эт на­стой­чи­во пред­ла­гал кри­ти­ку: «В коль­це вра­гов зай­мём­ся рус­ским де­лом».

Здесь, на­вер­но, нуж­но ска­зать о том, что это сти­хо­тво­ре­ние, на­пи­сан­ное в на­ча­ле ию­ля 1982 го­да, впер­вые бы­ло на­пе­ча­та­но толь­ко в 1986 го­ду в сбор­ни­ке по­эта «Ду­ша вер­на не­ве­до­мым пре­де­лам». Че­ст­но го­во­ря, я не счи­таю эту кни­гу луч­шей в твор­че­ст­ве по­эта. Но имен­но она при­нес­ла Куз­не­цо­ву офи­ци­аль­ное при­зна­ние. Её дваж­ды – в 1989 и 1990 го­дах – вы­дви­га­ли на со­ис­ка­ние Го­су­дар­ст­вен­ной пре­мии Рос­сии. Прав­да, в 1989 го­ду из-за ин­триг глав­но­го ре­дак­то­ра жур­на­ла «Моск­ва» Ми­ха­и­ла Алек­се­е­ва на­гра­ду да­ли не Куз­не­цо­ву, а ав­то­ру гра­фо­ман­ских ис­то­ри­че­с­ких по­эм Ана­то­лию Пар­па­ре. За­то в 1990 го­ду, кро­ме Куз­не­цо­ва, пре­мию при­су­ди­ли ещё и Алек­сан­д­ру Со­лже­ни­цы­ну.

Так вот, ког­да в пе­ча­ти на­ча­лось об­суж­де­ние твор­че­ст­ва со­ис­ка­те­лей, я по­про­сил Куз­не­цо­ва дать ин­тер­вью га­зе­те «Со­вет­ская Рос­сия». При­ве­ду здесь фраг­мент из то­го ма­те­ри­а­ла.

«Вер­нём­ся к кни­ге «Ду­ша вер­на не­ве­до­мым пре­де­лам». Не знаю, как дру­гие, но я счи­таю про­грамм­ным в этом сбор­ни­ке сти­хо­тво­ре­ние «Здра­ви­ца», по­свя­щён­ное В.Ко­жи­но­ву. Но вот эти стро­ки:

 

В коль­це вра­гов зай­мём­ся рус­ским де­лом,

Нас, мо­жет, двое, ос­таль­ные – дым, –

 

мне по­ка­за­лось, что они – от от­ча­я­ния. Се­го­дня нет не­до­стат­ка в раз­гла­голь­ст­во­ва­ни­ях о судь­бах Рос­сии, не­об­хо­ди­мо­с­ти её ду­хов­но­го воз­рож­де­ния, в уве­ре­ни­ях в люб­ви к рус­ско­му на­ро­ду, но как до­хо­дит до кон­крет­ных дел, мно­гих зла­то­ус­тов по­че­му-то не ви­дать. А как счи­та­ет сам по­эт? Юрий По­ли­кар­по­вич го­во­рит:

– Это сти­хо­тво­ре­ние иро­ни­че­с­кое. Оно на­пи­са­но без вся­кой зад­ней мыс­ли. По­нят­но, что речь идёт о «ли­те­ра­тур­ных» вра­гах. Враж­да в пи­са­тель­ской сре­де сей­час, к не­сча­с­тью, при­об­ре­ла не­бы­ва­лые мас­шта­бы и очень от­вле­ка­ет та­лант­ли­вых лю­дей от твор­че­ст­ва. Я же го­во­рю в сти­хо­тво­ре­нии о не­об­хо­ди­мо­с­ти спо­кой­ст­вия, пред­ла­гая сво­е­му ге­рою не тра­тить по­пу­с­ту си­лы на не­нуж­ные спо­ры, а за­нять­ся рус­ским де­лом.

Нас дей­ст­ви­тель­но не так уж мно­го. По­че­му «ос­таль­ные – дым»? Де­ло в том, что у Ко­жи­но­ва мно­го уче­ни­ков, но боль­шин­ст­во очень ра­но сго­ре­ло в этой борь­бе. По­тря­сён­ный смер­тью од­но­го из них, я од­наж­ды на­пи­сал: «Он дым хва­тал от тво­е­го ог­ня». Вот в ка­ком зна­че­нии здесь ис­поль­зо­ва­но это срав­не­ние.

– Вы пи­ше­те о рус­ском де­ле. Но ещё не­дав­но мно­гие не ри­с­ко­ва­ли да­же упо­треб­лять са­мо сло­во «рус­ское», бо­ясь тут же ус­лы­шать уп­рёк в шо­ви­низ­ме. Вы не опа­са­е­тесь по­доб­ных об­ви­не­ний?

– Че­ст­но го­во­ря, я на это ни­ког­да не об­ра­щаю вни­ма­ния. Возь­ми­те при­мер Го­го­ля. У не­го сплошь и ря­дом мель­ка­ет сло­во «рус­ское», и это ни у ко­го не вы­зы­ва­ет мыс­лей о шо­ви­низ­ме. По­че­му же я дол­жен ду­мать о том, как бу­дут рас­це­ни­вать мои сло­ва со сто­ро­ны.

– На­зва­ние ва­шей кни­ги «Ду­ша вер­на не­ве­до­мым пре­де­лам», на­до по­ла­гать, не слу­чай­ное, в нём, ви­ди­мо, кро­ет­ся и ва­ша по­зи­ция?

– Ко­неч­но. Это моё эс­те­ти­че­с­кое кре­до, ес­ли на то по­ш­ло. Да, есть пре­де­лы зри­мые, ви­ди­мые, ко­то­рые пе­ре­сту­пать нель­зя, это опас­но. Но есть пре­де­лы не­ве­до­мые. Они обо­зна­че­ны не­кой выс­шей суб­стан­ци­ей, мо­жет быть, Бо­гом или нрав­ст­вен­ным за­ко­ном.

– Вы го­во­ри­те о нрав­ст­вен­ном за­ко­не. Но се­го­дня, ес­ли вни­ма­тель­но сле­дить за раз­вер­нув­ши­ми­ся в пе­ча­ти дис­кус­си­я­ми, прак­ти­че­с­ки все на­ши ду­хов­ные цен­но­с­ти под­верг­ну­ты в луч­шем слу­чае со­мне­ни­ям, а то и по­про­с­ту ос­ме­я­нию. Та­кие ка­те­го­рии, как ду­ша, со­весть, честь, на ко­то­рых дер­жал­ся жиз­нен­ный ук­лад на­ше­го на­ро­да, ока­за­лись по су­ще­ст­ву раз­мы­ты­ми. Но не при­ве­дёт ли это к ещё боль­ше­му ду­хов­но­му опу­с­то­ше­нию че­ло­ве­ка?

– Вер­но, сей­час всё оп­лё­вы­ва­ет­ся и всё рас­ша­ты­ва­ет­ся. Боль­но это ви­деть. Лю­ди ста­ли за­бы­вать о со­ве­с­ти.

Для ме­ня со­весть – не­что выс­шее. Здесь ва­жен ко­рень – весть, бла­гая весть с не­бес. Со­весть тес­ней­шим об­ра­зом свя­за­на с этой ве­с­тью. По­ни­ма­е­те? Тут от­кры­ва­ют­ся не­ве­до­мые пре­де­лы, ши­ро­та про­ст­ран­ст­ва. И ког­да лю­ди не слы­шат бла­гой ве­с­ти – это ве­дёт к по­мра­че­нию, что мы и на­блю­да­ем.

– Но раз­ве не долг пи­са­те­ля – по­пы­тать­ся воз­вра­тить лю­дям эти чув­ст­ва со­ве­ст­ли­во­с­ти, дол­га, че­с­ти?

– Я вам рас­ска­жу об уро­ке, ко­то­рый мне пре­по­да­ла моя млад­шая доч­ка, ког­да ей был все­го один го­дик и она ещё не мог­ла го­во­рить.

Я бе­се­до­вал с гос­тем, ког­да к нам в ком­на­ту за­гля­ну­ла же­на с ре­бён­ком. При раз­го­во­ре гость со­вер­шен­но слу­чай­но за­дел ме­ня ру­кой за пле­чо. У доч­ки сра­зу же по­яви­лось не­го­ду­ю­щее вы­ра­же­ние ли­ца: мол, что же де­ла­ет гость. За­ме­тив это, я по­про­сил гос­тя ещё раз за­деть ме­ня. Ре­ак­ция доч­ки по­вто­ри­лась. Всё бы­ло яс­но. Чу­жой че­ло­век оби­жа­ет род­но­го от­ца, и доч­ка как бы по­пы­та­лась ме­ня за­щи­тить. Тог­да я ре­шил за­деть гос­тя. Ин­те­рес­но бы­ло, как по­ве­дёт се­бя дочь. Она при­сталь­но по­смо­т­ре­ла на ме­ня. Я вто­рой раз на гос­тя. Смо­т­рю, у доч­ки сно­ва по­яви­лось не­го­ду­ю­щее вы­ра­же­ние. Го­во­рить, я по­вто­ряю, она не уме­ла и из­да­ла не­го­ду­ю­щий звук. Её гла­за вы­ра­жа­ли: нель­зя так по­сту­пать.

Вот это и есть выс­ший нрав­ст­вен­ный за­кон, с ко­то­рым мы рож­да­ем­ся и ко­то­рый с го­да­ми или со­хра­ня­ем, или ут­ра­чи­ва­ем. Вос­пи­тать его нель­зя. И де­ло пи­са­те­ля – не­сти то чи­с­тое и вы­со­кое Сло­во, ко­то­рое за­ло­же­но в каж­дом из нас из­на­чаль­но».


 Про­дол­же­ние сле­ду­ет



Вячеслав ОГРЫЗКО




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования