Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №51. 21.12.2012

КРУГОВАЯ ПОРУКА ИЗДЕВАТЕЛЬСТВА...

Игорь КОХАНОВСКИЙ
Игорь КОХАНОВСКИЙ

НА ВЕРШИНЕ

 

Один на вершине горы

стоишь ты, исчадье игры,

примитивной, как поддавки,

но хамской, как в душу плевки.

 

Один на вершине горы

заложник гнусной поры,

поры, вдохновлённой тобой

на твой Бородинский бой.

 

Один на вершине горы

из своей поднебесной норы

ты с презрением вожака

взираешь на нас свысока. 

 

Глаза вроде выдать хотят

нам твой озабоченный взгляд,

да вот озабоченность та

выдаёт себя как пустота…  

 

Зачем тебе эта гора,

когда она, словно дыра –

провинция, глушь для души?

Что сладкого в этой глуши?

Неужто блаженства исток –

вершина, где ты, словно бог

земной, сотворённый толпой

дремучей, бездарной, тупой,

 

где ты на вершине горы

нелепый, как антимиры,

вульгарный, как пьяный морпех,

вызывающий ужас и смех?

 

Чем сладок тебе твой Монблан,

где холода вечный капкан

да снега нетающий пласт,

слепящий, как царская власть?

Её позолота – гроши…

И эти гроши для души

не значили б ни черта,

когда бы не та пустота,

что вместо души – вот напасть –

собой не означила власть.

 

Железный её поводок

никто оборвать сам не смог,

и каждый с вершины горы

срывался в тартарары… 

 

НОВОЕ ИГО

 

Снова чувство несправедливости,

обострённое, словно боль,

побуждает по божьей милости

на земную взглянуть юдоль.

 

Почему-то не получается

жизнь устраивать не по лжи,

получается снова чалиться

к берегам, где никак не кончаются

мятежи, грабежи, миражи.

 

Если б это вокруг не кричало,

не торчало б из всех углов,

не крепчало б, не расточало

многих замыслов и трудов,

я б не рыпался в эти сферы,

мне до фени крик мелких обид,

как исполненный под «фанеру»

пошловатый, убойный хит.

 

Я писал бы про наши свиданья,

окунавшие в забытьё,

когда пошлое мирозданье

исчезает в небытиё,

и для нас наступают мгновенья,

где божественен каждый нюанс

упоительного погруженья

в негу близости, словно в транс.

Но когда круговая порука

издевательства хоть над кем,

и когда несуразности сука

утверждает свой сучий эдем,

и когда в человечье достоинство

наглый, смачный летит плевок,

и когда властелина воинство

возвращает меня в «совок»,

это делает и затворника,

коим стал отнюдь не вчера,

ощетинившимся поборником

справедливости и добра.

Круговая порука, как иго,

от которого спасу нет,

где чекистская прячет интрига

уголовно-российский сюжет.

Это иго – чиновье сиятельство –

пострашней Чингисхана орды…

Надувательство

гешефтмахерства

окрыляет его труды.

 

У сиятельства

лишь насмехательство,

мол, писака, пиши, давай,

и на хук моих рифм

наплевательство,

и на злость мою через край…

 

КАРЕТНЫЙ РЯД

 

Каретный ряд, сад «Эрмитаж»,

растаявшая, как мираж,

реальность незабытых лет

мне возвращает свой портрет.

Вот здесь беспечные ребята,

тогда ещё все не женаты,

мы коротали вечера…

Была счастливая пора…

 

Здесь мы тогда девиц кадрили.

Непринуждённо, как в кадрили,

ступали рядом, на ходу

неся частенько ерунду,

но так плели узор словес,

что вызывали интерес

к себе как к озорным персонам

и обольстительным пижонам.

 

Когда наш пас игривых фраз

встречал отказ холодных фраз,

то вслед нередко, как отметка,

летела шутка-шансонетка:

а я за ней засеменю,

и я её осеменю…

 

(Вот так пикаперы сегодня

непринуждённо и фривольно

снимают на ходу девиц,

столичных бражниц и блудниц,

на ночку сладкую вдвоём,

не спрашивая, что потом…)

Каретный ряд, наш уголок

Москвы, где не был одинок

никто из нас, где мы тогда

беспечны были, как вода,

благоволившая излиться

на наши молодые лица

июльским, радужным дождём…

Ах, всё нам было нипочём…

Каретный ряд, где нет карет,

где  тех карет пропал и след,

для нас был модным островком,

где каждый встречный

был знаком,

где наших ветреных подруг

был завсегда прекрасен круг,

где каждый новый наш роман

безумным был, как ураган…

 

Вот как сейчас передо мной

Москва предутренней порой,

я возвращаюсь от любимой

в свою коморку на Неглинной.

Безлюдный, сладко спящий сад

берёзкой машет наугад,

я тоже шлю ему привет.

Он ежедневный туалет

ещё не начал и пока

занятным выглядит слегка.

В кафе под пёстрыми грибами

уснули стулья вверх ногами.

Как несуразно стулья спят,

не правда ли, Каретный ряд?

 

И стульев сна не нарушая,

свершая утренний обряд,

спешит машина поливная

тебя умыть, Каретный ряд.

Я окунусь в её усы

заместо луговой росы

и так умоюсь по утру,

жаль – привкус губ твоих сотру.

 

Каким безудержным азартом

кружила молодости прыть,

выплёскивая нежным залпом

одно желание – любить…

Счастливей времени, казалось,

уже не будет никогда,

и каждого из нас касалась

любви шальная череда.

 

Хоть было многое нельзя,

я верил, что моя стезя

любое обойдёт табу…

Да я табу видал в гробу,

Как, впрочем, многие из нас,

мы верили – всё будет джаз…

 

Потом мы поняли, что зря

не видели, как егеря,

режим оберегая свой,

пред нами строились стеной.

 

И постепенно небосвод

закрылся мраком несвобод,

но и тогда, как ерунда,

нам эта виделась беда,

и молодости образ наш

вбирал в себя сад «Эрмитаж»,

что открывал свои сезоны –

смешной полусвободы зоны,

где приглашали в свой эдем

Утёсов, Рознер и Лундстрем.

 

Тогда же сцен иных заметней

царил изящный театр летний,

на чьих концертах «Эрмитаж»

знавал не раз ажиотаж.

Архитектуры деревянной

великолепный образец,

однажды ночью окаянной

сгорел, как будто знал конец

эпохи, где он был для нас

живым лицом в стране гримас.

Теперь пустырь на месте том,

как символ дней, в каких живём.

 

Но если б нам возможность дать –

пустить однажды время вспять

и поменять сад «Эрмитаж»

на прежний образ и кураж,

не согласился б ни за что,

чтоб это время стало то,

вчерашнее, вернув тиски

догм, бьющих обухом виски.

Гнилой эпохи резкий слом,

как в ясном небе мощный гром,

был в унисон моей душе,

как драйв на страшном вираже.

 

Пусть «Эрмитаж» теперь чужой,

но я свободною душой

могу избрать любой полёт,

и затхлый воздух несвобод

я не приму уж никогда

в обмен на юные года,

когда любимый «Эрмитаж»

звал нас к себе, как вернисаж…

 

Да, всё родное давних дней

не предпочту я, хоть убей,

дню, где пока что воздух злой

и пусть не чист пока, он – мой… 

 

ЗНАКИ ВНИМАНЬЯ

 

Нет, так животное не может

смотреть, как в тот день на меня

смотрели, нежностью тревожа

и несказанное тая.

 

Глаза кошачьи так по-детски

уставились в глаза мои,

как будто признавались дерзко

в нечеловеческой любви.

 

Подавшись и прогнувшись телом,

тянулась мордочкой ко мне,

как будто лобызать хотела

по-человечески вполне.

 

Так дотянуться до чего-то,

привстав на цыпочки, как йог,

ребёнок хочет безотчётно,

желанный торопя итог.

 

Смежали веки от блаженства

глазища, детские почти,

и по-кошачьи, как по-женски,

казалось, млели в забытьи.

 

И преданностью невозможной,

доверчивостью неземной,

влюблённостью неосторожной

дышал мурлыкавший покой.

 

Такие вот вниманья знаки

в кошачьем пониманье дел

за обожание хозяйки

мне были отданы в тот день. 

 

ЗЕРКАЛА

 

Гляжу в глаза, как в зеркала,

и словно вижу души,

где нынче мысли и дела

мельчают, словно лужи.

 

Я словно физиономист

читаю ваши лица

как некий полный пресс-релиз,

где трудно ошибиться.

 

Когда в глазах команда «фас»,

когда они, как свёрла,

то сразу видится анфас

берущего «на горло».

 

Я эти взгляды наизусть

запомнил, как напасти.

Теперь их просто сторонюсь,

как вероломства власти.

 

Бессмысленно затеять спор

с умеющим бестактно

не видеть истину в упор

и передёрнуть факты.

 

Умельцев эдаких сполна

столетье народило,

кого в любые времена

зовут «нечистой силой».

 

Ещё я сторонюсь всегда

того, чьи глазки в кучку…

От них случается беда,

как от свинцовой тучки,

хранящей молнии заряд,

что вдарить в землю просится…

А ежели глаза сидят

почти на переносице,

они опасней во сто крат

и во сто крат жестоки…

 

Те глазки в кучку мне сулят

чудовищные сроки

всепоглощающей тоски,

где от сплошного мрака

уложит спать свои мозги

гордец и забияка.

 

ВЕЧНЫЙ СЮЖЕТ

 

Давно забыта дата,

когда сказал поэт:

«Земля наша богата,

порядка только нет».

 

Веками хороводит

нас наша маята,

хотим как лучше вроде,

выходит – как всегда.

 

Ничто не изменилось

на части той земли,

где словно впасть в немилость

всевышнего смогли.

 

Вновь на дороге яма,

не знающая дна,

и нас туда упрямо

толкает сатана.

 

Страна вся обновилась

за 20 лет всего,

ДА ТОЛЬКО ВОТ

НЕ ИЗМЕНИЛОСЬ

ЗА 200 ЛЕТ В НЕЙ НИЧЕГО.

 

И длится, как расплата

за зло несметных лет,

сюжет: земля – богата,

порядка – нет как нет.

 

ФРИВОЛЬНЫЙ ПАРАФРАЗ

Евг. К.

 

Я вас желал. Желание, похоже,

дарило мне неведомый эдем,

где ваша стать обожествляла

ложе…

Вы больше не запомнились ничем.

 

Я вас желал так искренне,

так нежно,

мятежным вожделением томим…

Желанье с вами быть

ушло поспешно,

противясь вашим вкусам

площадным.


Игорь КОХАНОВСКИЙ




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования