Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №25. 21.06.2013

СУДЬБА ВМЕСТО ЖИЗНИ

О РОМАНАХ ЕВГЕНИЯ ВОДОЛАЗКИНА «ЛАВР»

И МАКСИМА КАНТОРА «КРАСНЫЙ СВЕТ»

 

Вопреки прогнозам романы Евгения Водолазкина («Лавр») и Максима Кантора («Красный свет») «Национальным бестселлером-2013» не стали. Возможно, что и осенняя «Большая книга» обойдётся без этих текстов, предлагающих посмотреть на жизнь целостно, без кокетства и самодостаточных риторических игр. Современный человек изо всех сил хочет быть фрагментарным, мозаичным, не подвластным высшему суду, который должен появиться перед нами в зеркале художественного произведения.

Алексей ТАТАРИНОВ
Алексей ТАТАРИНОВ

Плевали мы на судьбу, на давление Неба и гнёт истории, если вокруг радостно улюлюкает безостановочный карнавал, заставляющий увидеть в культуре сферу релаксации подуставшего от эгоцентризма лодыря, уверенного, что музыка и киноискусство, телеящик и ветшающая литература должны чесать пятки мурлыкающему субъекту расслабления. Задача литературы – дать по башке легковесному подлецу, попытаться объяснить ему, что лишь напряжение сознания и жертвенные усилия сердца могут спасти от вырождения, принимающего самые льстивые образы.

Который день читаешь блоги влюблённых в себя дармоедов? Всё ещё ищешь сенсации из жизни резиновых звёзд? Следишь за личной жизнью Путина, копаясь в подробностях развода? У тебя даже не получается осилить до конца двухстраничную статью, в очередной раз смешивающую с грязью государство? В ушах опять воет модный осёл, эксплуатирующий беды одиноких женщин? Ты мёртв, дурак! И если богат и, как ныне говорят – успешен! – вонь от твоего непогребенного трупа ещё отвратительнее! Может быть, – не более того – словесность, возвращаясь к серьёзности, зацепит очередного заснувшего и позволит ему вернуть человеческий облик. Так должно быть!

В этом контексте рассматриваю романы Е.Водолазкина и М.Кантора. Важно, против каких бед выступают они.

 

В «Лавре» корчатся от больших душевно-телесных неприятностей фиктивные мудрецы, считающие Россию страной вечного тоталитаризма, обречённой ползти на Запад с просьбой об идеологическом подаянии. Плохо с «Лавром» и тому, кто уверен, что нет никаких шансов на встречу у независимой, альтернативной литературы и сурового православия, не знающего компромиссов.

 

Существенно и другое: роман Е.Водолазкина работает с замученными житейскими печалями, с подавленными смертельной интуицией: да, жизнь лишь страдание, да, время выметает нас безвозвратно, нет, все слова о восхождении, о победе над уничтожением – сказка.

В «Красном свете» главный объект удара – люди развала: политики и бизнесмены, журналисты и галеристы, правозащитники и профессиональные оппозиционеры, использовавшие трагедию распада Союза не только для личной наживы. Ладно бы они купались в деньгах, изъясняясь восторженными междометиями в герметичных залах, украшенных антиквариатом и дизайнерскими победами. Шушера жаждет философствовать, иметь своё мнение, умно, а не просто так, ненавидеть страну, рулить ею на дистанции, брезгливо удаляясь даже от Москвы, не говоря уж о провинции. Болтливая чернь (в этом Кантор уверен!), надувающая щёки в погоне за аристократическим имиджем, сливает воедино фашизм и советский коммунизм, указывая, что последний несравнимо страшнее. На новом витке истории она продолжает служить революционному хаосу: десятилетия назад бросила в топку евреев и русских, сейчас для похожего исторического хода понадобились русские и арабы. Кантора тошнит от вальяжных ничтожеств, облизывающих фасад нового мирового порядка.

В каждом из романов есть свой доминирующий признак – стиль, выстраивающий законы состоявшегося мира. В «Лавре» его уместно назвать житийностью, столь важной для средневекового сознания и связанного с ним религиозного пути. Не переставая быть романом, текст тяготеет к иконе: есть Бог и многочисленные искушения, необходима духовная борьба с участием тела и преодолением житейской логики, обязательно трудное движение в пространстве усиливающихся страданий, возможно спасение, ради которого рождается человек, да вот не каждый до него добирается.

Для реализации житийного замысла Е.Водолазкин обращается к соответствующему месту (Древняя Русь) и времени (XV–XVI века). Главный герой, меняя имена (Арсений, Устин, Амвросий, Лавр) и социальные роли (врач-травник, убитый горем муж и отец, победитель эпидемии, юродивый, духовный целитель, паломник в Иерусалим, монах, старец-схимник), остаётся борцом с чумой, которая не ограничивается медицинским диагнозом. Потеряв Устину, погибшую в родах вместе с сыном, Арсений бросает вызов смерти, превращая свою жизнь в действенную, героическую память, воскрешая ушедших в делах добра. Жизнь, ставшая служением, способна поспорить с приговором, который слышат умершие без покаяния, должна вытащить любимых из небытия.

В «Красном свете» доминирует историософичность, столь значимая для пострелигиозного сознания, утратившего ясность мира, где рай и ад существуют с телесной очевидностью. Не переставая быть романом, «Красный свет» тяготеет к объёмному трактату. Он сообщает, что жизнь отдельного человека тонет в стремительных водах истории, сметающей семьи и политические партии, эпические идеологии и представляющие их народы. На первом плане основные задачи решает принцип типологии: сопоставляются Гитлер и наши либералы, эллинизм и современность, предательства Хрущёва и предательства Горбачёва, массовые убийства в оценке Гиммлера и акционизм новейшего искусства. Надо признать, что типологических сопоставлений слишком много.

Для реализации историософского замысла М.Кантор обращается к России и Европе, терзаемым социальными катаклизмами на протяжении всего XX столетия. Он наблюдает за тем, как революция, сея хаос и разложение в ходе битвы за равенство, оборачивается безжалостной войной, уничтожающей демократические платформы ради тяжкого созидания. Не так ли будет в наступившем веке?

На смену Ленину, Троцкому и другим вождям мировой революции приходят Сталин и Гитлер – заметные герои «Красного света», субъекты воли, совсем не учитывающей интересы маленького человека, мечтающего о счастье. Многочисленные персонажи романа исчезают и появляются снова, касаются нашей памяти, какое-то время балансируют на её границе, но капитулируют перед грозными речами о всепоглощающей истории.

Житийность в «Лавре» и историсофичность в «Красном свете» – знаки явного, в том числе эстетического преобладания судьбы над жизнью. Жизнь – разнообразие сюжетных движений, непредсказуемость следующего шага, согласие с уникальностью каждого частного переживания, способного хоть на время поспорить с властью общих начал. Судьба – молчаливая стратегия, определённый вектор развития, пространство реализации условных цифр и символических цветов, освобождающееся от интереса к отдельному человеку. У Е.Водолазкина схема житийного, агиографического текста подчиняет себе романные приключения, сразу же делает финал предсказуемым. У М.Кантора схема историософского размышления часто превращает героев в гротескные фигурки, полностью зависимые от авторского замысла.

 

Слишком много внимания уделяет М.Кантор очевидному! Трудно входить в его роман – тусклое, затянутое начало. Москва, приём во французском посольстве, собрался весь цвет мягких, почти плюшевых разрушителей, готовых уничтожить страну без ракетных орудий и внешней оккупации: бизнесмен Панчиков, лидер оппозиции Пиганов, галерист Базаров, правозащитники Аладьев и Ройтман, журналисты Фалдин и Фрумкина.

 

Все эти куклы для автора одинаковы, одной грязью мазаны, следовательно, навязчиво бесчеловечны. Они будут часто появляться в повествовании – за границей, в тюрьме, в богатом офисе и скромной гостинице, но ни одно явление не изменит приговора, который произнесён Кантором на первых страницах в присутствии героя-следователя.

Впрочем, в обоих романах центром оказывается речь, духовно-интеллектуальный потенциал текстов, сопряжённый с проблемой времени. В «Лавре» время – сила, которая должна быть преодолена. Если этого не случится, жизнь угаснет в быстроисчезающих эпизодах, в случайных всплесках сознания, не подлежащих закреплению в вечности. «Мне всё больше кажется, что времени нет», – к этой мысли приходят все герои, симпатичные Е.Водолазкину. Им не интересна борьба цивилизаций, казусы древнерусской власти, внутренняя и внешняя политика: «Всеобщая история – это лишь часть истории личной».

Время проницаемо, в «Лавре» даже слишком проницаемо. Амброджо, итальянский друг Арсения, способен увидеть магазин «Русский лён», расположенный в послевоенном Орле. Юродивый Фома знает сленг нашего времени: «Твою дивизию…». Вряд ли это самые мощные участки романа. Сильнее Е.Водолазкин, когда возвращается к преодолению непоправимого, необратимого, безнадёжного. Окружённый гниющими телами жены и сына, умершими без крещения, покаяния и венчания, близкий к гностической мысли о демоническом мире, наполненном разлагающейся плотью, Арсений слышит «музыку чумы», но находит силы, чтобы восстать против злого знака, посылающего сигнал: всё кончено.

Е.Водолазкин готов встретить читателя, страдающего депрессией неизбежного старения и исчезновения, утраты смысла в набегающих волнах новых времён. М.Кантору интереснее депрессии, которые проявляются в историософской сфере, и уже оттуда начинают серьёзно влиять на повседневное настроение русского человека, в минуты тягостных раздумий стремящегося понять смысл четырёх ключевых событий: революции, уничтожившей классическую Россию, репрессий, выкосивших миллионы причастных и непричастных, Великой войны, изменившей лицо мира, и перестройки, направленной против русской победы в Великой войне.

Философское слово об истории – главное, что стремится донести до читателя М.Кантор, не терпящий простоты и лаконичности. Нам в статье без них не обойтись. Итак, автор говорит о масштабной борьбе двух сил, которые он называет в соответствии со средневековыми политическими течениями: гвельфы – паписты, сторонники центробежности, и гибеллины – имперцы, представляющие центростремительные тенденции.

Дело гвельфов – революция, стирающая границы, уничтожающая привычные формы государственности. Дело гибеллинов – война, приходящая на пике революции, питающаяся хаосом и начинающая постепенное строительство новой системы, в которой миллионными колоннами маршируют солдаты, а одичавшие массы объединяются в народ, получающий путь и цель.

Гвельфы в историософии Кантора – сторонники демократии, ставшей богом и способной уничтожить мир ради равенства. Гибеллины убивают демократию, возвращают неравенство, усиливают боль, но сохраняют историческое бытие человечества. Сталин – гвельф, пришедший с революцией. Он превратился в самого мощного гибеллина последних столетий, уничтожил революцию и построил национальное государство.

 

Война в «Красном свете» – двойственная проблема, свидетельство мучительных смыслов, которыми полна история. Прямо или косвенно, все готовят её – и гвельфы, и гибеллины. Война побеждает всех – и милитаристов, и пацифистов, она – сама себе бог. Её пришествие – хирургия, используемая как последний шанс.

 

«Сергей Дешков успокоился, только когда началась большая война», – сказано об одном из заметных персонажей. Полюбив войну «за ясность», он отправился на фронт и успел подняться на свою героическую вершину. Фридрих Холин – приверженец мира: «великий роман» обещал написать, забегался между женой и любовницей, с помощью «дамской юбки» и ложного запоя избежал участия в войне, погряз в «ежедневном враньё». Закончил предательством.

Над павшим Дешковым и разложившимся при жизни Холиным, над миллионами уничтоженных людей, чей кровавый след обозначен в «Красном свете», витают несколько образов. Во-первых, сподвижник Гитлера Эрнст Ханфштангль – протагонист романной историософии, рассказывающий о гвельфах и гибеллинах, революции и войне, фюрере и Сталине, о вечно смешных либералах и глубинных связях между эстетикой и политикой. Во-вторых, следователь Чухонцев, без всякой манерности убеждённый, что «мир устроен несправедливо». В-третьих, три старухи, вроде бы хранящие историю – память обо всех довоенных обитателей большого московского дома. Увы, «с течением времени и как следствие старческого маразма бабушки переняли друг у друга словечки и манеры, перепутали детали биографий, смешали жизни в общую кашу».

Гвельфы и гибеллины – это судьба, а жизни отдельных людей сверкнут на горизонте одинокой звездой и пропадут навсегда. Интересно, как в «Красном свете» появляется Проханов: современная Россия показана в согласии с эстетикой романов «Пятая империя», «Русский» и «Человек звёзды». Враги не имеют ни малейшего шанса, весь канторовский текст – их оскорбление и ритуальное изгнание. Но ещё заметнее, как Проханов исчезает: нет эпического героя, отсутствует та светлая Россия, которая сохраняет себя при любом режиме и собирает силы для обязательного наступления, превращающего хаос в космос.

В романе Е.Водолазкина есть важнейшее размышление о двух типах движения – горизонтальном и вертикальном. Пример первого – Александр Македонский: он имел путь, но не цель, победил многие пространства, но проиграл смертельному отчаянию, пустоте, которую не сможет заполнить ни одна побеждённая страна. Вертикальное движение – Христос, формально проигравший фарисеям, но победивший смерть. Этим – по Водолазкину, принципиальному внеисторическому пути – идёт Арсений, движимый любовью к человеку и невниманием к социально-государственной материи.

Трагедии горизонтального движения посвящён «Красный свет», поэтому так много в нём историософии, Сталина и Гитлера. Но и здесь есть своё христианство – прежде всего, в письмах Соломона Рихтера предавшему его Фридриху Холину. Величайшая революция – революция Иисуса Христа. Новый Завет – переосмысление избранничества. Избранник тот, кто делит себя с другими. Это и есть подлинная революция – отказ от первенства. Быть равным другому – очень опасно. Надо видеть перед собой красный свет опасности и идти на красный свет.

«Если история неизбежно движима войнами, а война предъявляет нам наиболее радикальное выражение исторических процессов, следовательно, человечеству необходимо отказаться от истории», – приходит к выводу Рихтер. В этой противоистории много горя и отчаяния. Есть стоицизм, но нет радости, которую приносит вертикальное движение в «Лавре». В романе Кантора акцент – на поражении человека, не на победе идеи. Построили коммунистическую империю без коммунизма. Создали христианскую цивилизацию без христианства.

 

«Лавр» и «Красный свет» – романы, в которых не так много свободной, романной жизни, но есть слово о трудной судьбе человека. Нет в них минусовых признаков профессионального писательства, когда зуд популярности заставляет следить за рейтингом и выдавать не менее одного романа в год. Чтобы помнили и считали активным субъектом литературного процесса.

 

 Судьба вместо жизни – сегодня высокий мотив: стоит вылезти из чудесного болота яркой повседневности, вспомнить, что наслаждения – не навсегда. Романы Водолазкина и Кантора призывают к серьёзности. В них нет совершенной красоты, есть преодоление беспечности силами состоявшейся идейно-художественной речи. 


Алексей ТАТАРИНОВ,
г. КРАСНОДАР




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования