Литературная Россия
       
Литературная Россия
Еженедельная газета писателей России
Редакция | Архив | Книги | Реклама |  КонкурсыЖить не по лжиКазачьему роду нет переводуЯ был бессмертен в каждом слове  | Наши мероприятияФоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Казачьему роду нет переводу»Фоторепортаж с церемонии награждения конкурса «Честь имею» | Журнал Мир Севера
     RSS  

Новости

17-04-2015
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОСНОВЕ
В 2014 году привелось познакомиться с тем, как нынче проводится Всероссийская олимпиада по литературе, которой рулит НИЦ Высшая школа экономики..
17-04-2015
КАКУЮ ПАМЯТЬ ОСТАВИЛ В КОСТРОМЕ О СЕБЕ БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР СЛЮНЯЕВ–АЛБИН
Здравствуйте, Дмитрий Чёрный! Решил обратиться непосредственно к Вам, поскольку наши материалы в «ЛР» от 14 ноября минувшего года были сведены на одном развороте...
17-04-2015
ЮБИЛЕЙ НА БЕРЕГАХ НЕВЫ
60 лет журнал «Нева» омывает берега классического, пушкинского Санкт-Петербурга, доходя по бесчисленным каналам до всех точек на карте страны...

Архив : №07. 27.02.2015

РУССКИЙ ГУЛЛИВЕР

                                                    О Юрии Кузнецове в кругу современников

 

Вы видели Гулливера? Ему, что важно, есть место и среди великанов, и среди лилипутов, и просто у себя дома.

Ну, если не видели – то почитайте стихи и прозу Юрия Кузнецова; его высказывания о себе впрямую, чьи-то слова о нём читайте тоже – высказывания его соратников, его знакомых и выдвиженцев, даже его осиротевших прихвостней и его врагов: недоброжелателей и завистников.

Умрёт ведь, бывает, важный для кого-то человек, а приходит забвение. Такое когда-то говорил мне приятель про японцев. (Вот случай: был он доцентом философского факультета в Москве и в Иркутске, а стал водителем-дальнобойщиком в Осаке; был и в Нью-Йорке и на Аляске – не понравилось; о городе Гарлема и Уолл-стрита написал книгу «Гнилое яблоко», есть она и в интернете. И Юрия Кузнецова он, Володя Валуев, сильно уважал, хотя не знал лично – особенно ценил «Федору-дуру» как проницательнейшее сужденье о России.)

Так значит, Валуев вот что заметил о японцах, особенно о женщинах. «Нуждаясь в тебе, они к тебе липнут и высасывают из тебя всё; женился, например, а завтра уже изволь покупай «Мерседес» и так далее. А исчерпан ты – тут же отваливаются от тебя, как сытые пиявки; причём будто тебя и совсем не было». Это я долго соотносил с Кузнецовым и его средой – особенно замечая, как о нём вроде забывали. А раньше-то, казалось бы, водой не разольёшь.

 

В истекшем 2014 году две книги приятнейше впечатлили меня. Одна написана Станиславом Куняевым: совсем без возвеличивания и очень строго – против гигантомании поэта, с очень зорким анализом образности, с любопытностнейшими подробностями быта. А я-то уж сетовал, что «Наш современник» Кузнецова подзабыл, что ему теперь злободневнее, скажем, Захар Прилепин. Он менее (может быть) корневой и зрелый, чем Кузнецов; но – злоба дня!

Другая книга – это сразу и сам Кузнецов (том его прозы разных жанров), и богатейший комментарий к Кузнецову и его прозе. Издана книга при «Литературной России» – Вячеславом Огрызко и Евгением Богачковым. Читал её 26 часов – дома, в поезде, в лесу у костра; то есть не отрываясь и не зря. Многое стало понятней или стройней в собственной памяти о человеке: ведь знаешь его с 1974 года и по смерти забывать никак не склоняешься: он многому меня научил – особенно оживив и даже перестроив память об отце, которого я с 1942 года уже никогда не видел, хотя и не забывал тоже.

Что же лилипут может приоткрыть в Гулливере? Смеет ли низшее судить о высшем – скажем, обезьяна или жук о человеке? Нужно ли поэтому поэзии литературоведение, нужна ли критика?

Литературоведение и критика – не наука. Это искусство; искусство вовремя собраться с чужими мыслями. Прибавлю ещё: и высказать «своё общественное мнение».

Две стороны в первой истине. Во-первых, она может показаться ироничной; но во-вторых – собираться с чужими дельными мыслями надо каждому и всегда. Ведь не ты один думаешь, и не первым на свете ты стал думать.

Ну, и о Гулливерах надо думать таким же образом. Причём русский Гулливер явление особое, не совсем укладывается даже в слова его создателя.

Помните, это было бы кстати, пушкинского «Узника»? Народ дополнил его словами самого заточённого. В ответ молодому орлу там звучит – сейчас точно не помню, но в Сибири часто слыхал: та-та-та-та-та-та, и ноги в цепях – нет силушки больше в могучих руках.

Подобное случилось и с русским Гулливером. Он проснулся, увидел себя опутанным жалкими ниточками; он потянулся разорвать их. Но дело не в том, что этих ниточек было миллион.

Дело в том, что Гулливер был мертвецки пьян. Джонатан Свифт этого учесть не успел. А нам надо.

О Кузнецове я буду говорить не в таком духе. Строгие и честные знатоки и провожатые по такой линии уже нашлись, и надо честно благодарить их за честность. (Чусовитин: перед нами прошёл и прожил не то чтобы пьющий поэт, а пьяница, писавший стихи.)

Пойдём дальше и глубже. Чужая мысль уже высказана: кто пьян да умён – два угодья в нём. Собственно, в какой мере чужая? Чисто русская, родная и коренная мысль.

Трезвенники крайне подозрительны мне. Но заселять Ад собственными врагами было бы низко, и их имена-фамилии не оглашаю.

 

                                                                               ***

 

Кузнецов не Мефистофель русской поэзии. Это и не клубок противоречий. Это гора, это Казбек и вулкан противоречий; их как смогу опишу.

Серебристая трещина мысли – как хорошо у него и давно сказано! Что может быть красивее? Однако Кузнецов же и настаивал, что мысль – перед поэзией ничтожна.

Кузнецов не раз говорил, что поэзия – это не всяческие «как бы», а прямая и высшая, глубочайшая действительность. Одновременно или наряду с этим он уверял, что он поклонник Тютчева (не Пушкина) и что он Тютчеву наследует.

Читаю, однако, Тютчева о русской грозе в начале мая:

 

Ты скажешь: ветреная Геба,

Кормя Зевесова орла,

Громокипящий кубок с неба,

Смеясь, на землю пролила.

 

И это венец и конец шедевра. То есть гроза, она именно «как бы Геба и Зевес». А ведь, по Кузнецову же если, то совсем не так – и важна не метафора, а символ.

Литературоведческий словарь бывает двух именно родов. Для одних поэзия – это «структура», а для других – это именно «как бы». Кузнецов сюда не умещается. Тогда зачем же он умилён певцом «как бы», да ещё во всех отношениях хлюпиком – так сказать, «хиляком-разрядником» Тютчевым. И что в Тютчеве русского?

Разве слова «громокипящий кубок», или что вы скажете о них. Согласны ли вы, что русского ума маловато, если хочешь Россию понять?

А денисьевщина его – разве это по-русски?

В так называемые «сюжеты русской литературы» стоило бы включить и денисьевщину – то есть и денисьевщину автора одноимённой книги. (Такая книга есть у Сергея Бочарова, и не случайно.) Она не случайно увенчана двоеженцем и колебанцем-флюгером, увенчана именем-символом Солженицына; говаривают, что его подлинная фамилия Салганик, но дело не в этом – оттого, что мы не ксенофобы.

А Кузнецов? Он твёрдо говорил одному интервьюёру, что однолюб и верен избраннице до гроба. Благородно, и оно по-русски (возьмите Пушкина; или Пушкин верен Наталье по-негритянски?). Это очень многослойный вопрос.

Как-то во дворике «Литературной газеты» и «Нашего современника» я столкнулся с человеком, которого считают учителем либо наставником Кузнецова. Он был мертвецки пьян, и на нём висела одна особа, совсем не напоминающая дочь критика Ермилова. Добавлю: мертвецки пьяны были оба, что не по Тютчеву, о котором много рассказано в известной книге Вадима Кожинова.

Не являюсь поклонником этой книги. Однако повторяю: Кузнецов как однолюб и проповедник однолюбия – благороден.

И вот на одной из страниц тома кузнецовской прозы натыкаюсь на признание художника в частном письме, что он едет (или недавно съездил) к любовнице в Смоленск.

Это как? Это одна из нитей в клубке и вулкане противоречий. И утверждаю в третий раз: Юрий Кузнецов был благороднейший мужчина и не выпячивал своих колебаний относительно правды. Молчи, скрывайся и таи; уже это – высоко честно, что говорю без тени шутки. Свои слабости и любую свою слабину держи при себе, а чужими – не упивайся.

Кузнецов не любил показываться людям врасплох. Встречи врасплох не радость; столкновение с Кузнецовым на кухне общежития сам Рубцов удачно и проницательно описал в стихотворении, кажется, «Встреча» (или как). Не по себе было вологодскому поэту, когда в тёмных кустах он натолкнулся на дюжего коня и отшатнулся, ибо невольно оба существа заглянули друг другу прямо глаза в глаза…

Врасплох я заставал Кузнецова лишь однажды; да и то врасплох ли, совсем ли. Мы жили неделю в окровавленном Тирасполе – в свободном Тирасполе. Гудела гостиница, ликующие люди на улицах пускали салют. Верстаков с кем-то братался, чьи-то отводил поползновения или посягательства подраться: «я военнослужащий», и досаждавшие ему расходились. В наш номер вломилась какая-то радостная молодая казачка, хотя и раненая. Она тоже воевала с супостатами. Мы долго пели, пел с нами и Василий Белов – в частности, «Йихал козак на вийноньку – прошшай, казав, дивчинонька… а сэрэд поля гнэться тополя – тай на козацьку могылу».

Много было прямых жертв и калек; перед нами продвигались безногие и безрукие, сплошь обинтованные мужчины и женщины. Кузнецов минутами впадал в мрачное, оцепенелое молчанье. Спали мы потом вместе, вдвоём в одной комнате; не помню, долго ли – заснули-то ведь после сабантуя победителей только на рассвете. Кузнецов добрался до холодильника (ну, вы понимаете). Протянул мне половину содержимого и сказал: «Чувствую одно – пора покупать автомат».

А ведь слово, по Кузнецову же, сильнее автомата! Не знаю; он всегда подчёркивает в своих интервью, что внутренне – он постоянно спокоен, что это от Бога. Но его тяжкое признание насчёт автомата было очень и внутренним, и взволнованным, даже злым и полным отчаяния, боли и угрозы.

Что ж, тоже противоречие: но оно совершенно русское. Схватить шелепугу подорожную и, забыв о своём писательстве, огреть.

Один друг-сиделец (десять лет по 58-й), фронтовик и профессор из Питера сказал мне по этому случаю: а зачем покупать автомат? Можно потихоньку обзавестись всеми частями – и дома, уже ничего не покупая, осторожно собрать целиком. Но это к слову, а не совет молодому диверсанту.

Кузнецов радел за внутреннюю свободу, за широкую волю на просторе. Противоречиво, исполнено противоречивости то, что он счёл наилучшим себе учителем человека из сыновей московского начальства; еще недоставало Кузнецову и отсидеть лет пяток, причём вовсе не в библиотеке (сильно пошло бы на пользу, как шло подобное на пользу Пушкину и Достоевскому; да что, люди-то и многие ещё сидели на пользу стране). Был у поэта и противоречащий должному и разумному перебор по части религиозного проповедничества; Святогор не справился с земной тягой – а надо ли было браться за тягу небесную и вещать в тонах Высшего существа? Кузнецов же и вещал, и торопился вещать. А зачем поспешность, даже в таком «созревании до права учить»? Зачем и право такое?

К клубку противоречий в Кузнецове не относящееся добавлю нижеследующее: когда Кузнецов меня обидел.

Как-то и где-то, но пели сибирскую песню гражданской войны, вошедшую в кино «Вечный зов», по Иванову. Люблю её с детства:

 

Над лесом солнце воссияло,

И чёрный ворон прокричал.

Слеза на грудь, на грудь его упала,

«Прощай» последний раз сказал.

«Прощайте, девушки-красотки,

Прощайте, верные друзья.

Быть может, еду, еду я надолго,

Быть может, еду навсегда.

Быть может, меткая винтовка

Из-за куста возьмёт меня.

А может, сабля, сабля-лиходейка

Разрубит череп у меня.

Быть может, я сюда вернуся,

Где мать родного сына ждёт.

А может быть, она к моей могиле

Пойдёт восплакать – не найдёт.

 

Кузнецов выслушал и решительно сказал: разрубит череп – это не по-русски.

Не в обиде главное дело, а вот в чём. Он сам был образованнейшим из русских чисто народных поэтов, особенно советских. А в «Золотой горе» он же рассказывал про источник вдохновения,

 

где пил Гомер, где пил Софокл,

где мрачный Дант алкал,

где Пушкин пригубил глоток,

но больше расплескал.

 

Вы помните старинное «алчущие насытьтесь; жаждущие напейтесь»? Как же можно тогда жидкость, жидкости алкать?

А ещё в книге «Литературной России» сказано – кажется, устами Кузнецова, что некто собирается не «глаголать», а «глаголить». Это что? Это тонкости, и в них необходима безошибочность.

Самый случай строго разделить интеллигентность и интеллигенцию, культурность и культуру.

Интеллигентность – доброе и тонкое качество, не у всех есть. Культурность есть лоск и отшлифованность; культура – огромное народное целое и народное бытие, лад.

Кузнецов не был до конца отшлифован; так и Кожинов не образец учёности (для кого, правда, как). Вот к культуре, ко всеобщему русскому целому он принадлежал безраздельно. Это важно, чтоб выделить его из чуждого нам.

Вот, скажем, Ю.М. Лотман культурен; Бахтин культурен, шлифован. Супруга Лотмана, блоковедша Зара Минц – меньше. Она однажды на редакционной коллегии по Блоку важно сказала, что в комментариях неизбежны «локи коммуни». Античник Гаспаров побледнел: он Лотмана тогда побаивался – хотя академиком потом стал, а Лотман нет. «Локи», а не «лоци» – это да, изящно. Но общие места – вовсе не «loci communi», а «loci communes» – и это надо, извините, знать. Гаспаров знал, я видел его смятение.

Лотман культурен, ему была свойственна культурность. Но к какой национальной культуре он принадлежал? О, не к иудейской; да мы, повторюсь, и не шовинисты. Но только не к русской, как и его супруга Минц; как и неприятная Кузнецову поэтесса Цветаева.

Кузнецов оставил русским поэтам поле широко для роста.

Прошу в конце моих заметок, не скрывая, что авторство именно Кузнецова, а не моё, назвать его самые проникновенные для меня стихи: «Мама, мама, война не вернёт – не гляди на дорогу», «Атомную сказку» и «Федору-дуру». В одной эпической сказке Иван подлинный дурак – но Федора не такова.

 

На площадях, на минном русском поле,

В простом платочке, с голосом навзрыд,

На лобном месте, на родной мозоли

Федора-дура встала и стоит.

 

У бездны, у разбитого корыта,

На перекате, где вода не спит,

На черепках, на полюсах магнита

Федора-дура встала и стоит.

 

На поплавке, на льдине, на панели,

На кладбище, где сон-трава грустит,

На клавише, на соловьиной трели

Федора-дура встала и стоит.

 

В пустой воронке вихря, в райской куще,

Среди трёх сосен, где талант зарыт,

На лунных бликах, на воде бегущей

Федора-дура встала и стоит.

 

На лезвии ножа, на гололёде,

На точке i, откуда чёрт свистит,

На равенстве, на брани, на свободе

Федора-дура встала и стоит.

 

На граблях, на ковре-пансамолёте,

На колокольне, где набат гремит,

На истине, на кочке, на болоте

Федора-дура встала и стоит.

 

На опечатке, на открытой ране,

На камне веры, где орёл сидит,

На рельсах, на трибуне, на вулкане

Федора-дура встала и стоит.

 

Меж двух огней Верховного Совета,

На крыше мира, где туман сквозит,

В лучах прожекторов, нигде и где-то

Федора-дура встала и стоит.

 

Об этих стихах Кузнецов как-то сказал мне: здесь то, что никакому компьютеру не поддаётся. Это и верно. Здесь прописано чётко существо России. Россия – гений, гений живительного саботажа злу и лжи. Царизьму, уже расслабленную, она талантливо саботировала. Социализьму, оказёнившуюся, саботировала тоже. С водой, правда, выплеснули и дитя; но дело прошлое. Талантливейше, в народных и уголовных видах, Россия саботирует и якобы-капитализьму.

Кузнецов это постиг. Он, в общем и целом, мне был как и Станислав Куняев, как Огрызко, как ещё куча людей, «не по хорошу мил, а по милу хорош».

Так учили нас наши русские семьи, включая родителей. Да и народ наш в целом так полагает.

Пигмей не может постичь Гулливера. Но и Гулливеру дремать или предаваться великим снам о себе не стоило бы.

Не помню, был ли у Гулливера отец, и был ли сам Гулливер крещён. А если у поэта был отец, то надо было спросить у него разрешения помещать в Ад советского Верховного главнокомандующего.

Есть и ещё существо, которому мы, крещёные, считаем себя сыновьями.

Так вот: хотя бы у Христа спросил Кузнецов позволения проповедовать. Зря он не сделал того, что сам Христос делал. В молении о чаше – или как её?


Сергей НЕБОЛЬСИН




Поделитесь статьёй с друзьями:
Кузнецов Юрий Поликарпович. С ВОЙНЫ НАЧИНАЮСЬ… (Ко Дню Победы): стихотворения и поэмы Бубенин Виталий Дмитриевич. КРОВАВЫЙ СНЕГ ДАМАНСКОГО. События 1967–1969 гг. Игумнов Александр Петрович. ИМЯ ТВОЁ – СОЛДАТ: Рассказы Кузнецов Юрий Поликарпович. Тропы вечных тем: проза поэта Поколение Егора. Гражданская оборона, Постдайджест Live.txt Вячеслав Огрызко. Страна некомпетентных чинуш: Статьи и заметки последних лет. Михаил Андреев. Префект. Охота: Стихи. Проза. Критика. Я был бессмертен в каждом слове…: Поэзия. Публицистика. Критика. Составитель Роман Сенчин. Краснов Владислав Георгиевич.
«Новая Россия: от коммунизма к национальному
возрождению» Вячеслав Огрызко. Юрий Кузнецов – поэт концепций и образов: Биобиблиографический указатель Вячеслав Огрызко. Отечественные исследователи коренных малочисленных народов Севера и Дальнего Востока Казачьему роду нет переводу: Проза. Публицистика. Стихи. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. ВСЁ О СЕНЧИНЕ. В лабиринте критики. Селькупская литература. Звать меня Кузнецов. Я один: Воспоминания. Статьи о творчестве. Оценки современников Вячеслав Огрызко. БЕССТЫЖАЯ ВЛАСТЬ, или Бунт против лизоблюдства: Статьи и заметки последних лет. Сергей Минин. Бильярды и гробы: сборник рассказов. Сергей Минин. Симулянты Дмитрий Чёрный. ХАО СТИ Лица и лики, том 1 Лица и лики, том 2 Цветы во льдах Честь имею: Сборник Иван Гобзев. Зона правды.Роман Иван Гобзев. Те, кого любят боги умирают молодыми.Повесть, рассказы Роман Сенчин. Тёплый год ледникового периода Вячеслав Огрызко. Дерзать или лизать Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания, оценки историков / Составитель Вячеслав Огрызко Ительменская литература Ульчская литература
Редакция | Архив | Книги | Реклама | Конкурсы



Яндекс цитирования