Архив : №14. 05.04.2013

Между Берия и Сусловым: Борис Сучков

Борис Сучков даже для своего времени был учёным весьма среднего уровня. Он, безусловно, хорошо знал и Томаса Манна, и Кафку. Но увлекательно подать их не мог. Его правильней считать начётником. Сучков имел другой дар – наладить чиновничью работу. Опираясь на связи в верхах, он в разные годы умело руководил журналами, издательствами, академическими институтами. А главное – ему очень просто было своим именем прикрыть или пробить в печать любого западного писателя, что Сучков нередко и делал. Вообще, если б в конце 1940-х годов этот администратор от литературы не стал разменной монетой в схватке двух кланов в Политбюро, быть ему одним из главных идеологов компартии. Но судьба распорядилась иначе.

Фото: Н.КОЧНЕВ

Борис Леонтьевич Сучков родился 23 июля (по новому стилю 5 августа) 1917 года в Саратове. «Мой отец, – писал он в июне 1967 года в автобиографии, предназначавшейся для отдела кадров Союза писателей, – Сучков Леонтий Васильевич, рабочий стекольного завода, впоследствии инженер и научный работник, скончался в 1943 г., мать Сучкова Анна Ивановна, сначала домашняя хозяйка, затем библиотекарь, а ныне пенсионер, проживает в г. Саратове. После окончания в 1924 году отцом Саратовского госуниверситета семья переехала в Донбасс, где я учился в семилетке; в связи с переездом семьи среднюю школу окончить мне пришлось в г. Саратове».

В 1938 году Сучков окончил Московский пединститут им. В.В. Ленина, остался в аспирантуре и начал стремительно делать карьеру, но не на Бальзаке, которому посвятил свою первую научную статью, а на партийной демагогии. Не случайно уже через три года он вступил в партию.

Когда началась война, Сучков записался в народное ополчение. Но в рядовых солдатах он проходил недолго. Буквально через неделю его назначили политруком сапёрной роты, а затем перевели в качестве переводчика в штаб 33-й армии.

По воспоминаниям однополчан, на фронте Сучков любил приударить за молодыми штабистками. До поры до времени это ему сходило с рук. Но однажды на этой почве сильно пострадали его же приятели, в частности, Николай Бунин. Дело было так. Под вечер Сучков собрался к одной санитарочке и попросил товарища его в случае чего прикрыть. А ночью немцы вдруг поднялись в атаку. Бунина контузило, он попал в плен, а после освобождения загремел уже в советские лагеря. Сучков же с трудом, но тем не менее как-то из той истории выпутался.

В августе 1942 года Сучков по решению ЦК ВКП(б) возглавил журнал «Интернациональная литература». Но через полгода журнал закрыли, и он перешёл в Гослитиздат. Затем в августе 1944 года его избрали освобождённым секретарём парткома Союза писателей. По сути, ему было поручено надзирать за осмелевшей и поэтому распустившей языки творческой элитой.

Новый виток в биографии Сучкова случился в мае 1946 года, когда его по предложению влиятельного партфункционера и философа Г.Александрова (тоже, кстати, любителя молоденьких артисточек) утвердили директором только что созданного издательства иностранной литературы и дали ему самые широкие полномочия. Молодой критик неожиданно для многих оказался неплохим организатором. Он буквально за считанные недели сформировал мощную команду, поставив во главе ключевых редакций известных академиков, таких, как математик А.Колмогоров, химик С.Намёткин, историк С.Сказкин, экономист И.Трахтенберг. Наверху эти старания были замечены. И уже очень скоро руководитель Агитпропа ЦК Александров добился того, чтобы Сучкова перевели в партийный аппарат и назначили заместителем заведующего одним из отделов. Но в августе 1947 года всё пошло под откос: восходящую звезду арестовали.

О деле Сучкова уже в «нулевые» годы подробно рассказал в своей книге «Брежнев» Леонид Млечин. «Суслов, – писал Млечин, – председательствовал на собрании аппарата ЦК, где был избран суд чести и где обсуждалась судьба бывшего заместителя начальника одного из отделов управления пропаганды и агитации Бориса Леонтьевича Сучкова. Назначенный директором нового государственного издательства иностранной литературы, Борис Сучков создал уникальный коллектив, где редакции возглавлялись академиками. Задача издательства состояла в том, чтобы рассказывать о достижениях мировой науки <…> Борис Сучков пал жертвой ведомственных интриг и скрытого противостояния двух могущественных фигур – Берии и Жданова. Он был обвинён министерством госбезопасности в передаче американцам секретной информации о голоде в Молдавии и разработках советского атомного оружия. Ходили слухи, будто во время войны он попал в плен и был завербован гестапо, а после войны американцы нашли его подписку о сотрудничестве и заставили его работать на ЦРУ. Сучкова судили и приговорили к двадцати пяти годам. Он отсидел семь лет».

Другую версию высказал в своей «Сталиниаде» Юрий Борев, долгое время работавший под руководством учёного в ИМЛИ. Он писал: «Берия хотел получить от Сучкова материал против шедшего в гору Суслова. Сучков выдержал всё, но такого материала не дал: приобщённость к такому делу грозила бы расстрелом. После освобождения Суслов помог Сучкову стать членом редколлегии «Знамени».

Свой срок критик отбывал в Караганде и Омске. Кстати, вместе с ним по одному и тому же делу в тюрьму попала его первая жена Елизавета Людвиговна Маевская – актриса МХТ и одновременно студентка ГИТИСа. Но она сидела в Воркуте.

После реабилитации в августе 1955 года Сучков получил работу сначала в Гослитиздат. Но уже в мае 1956 года Вадим Кожевников по рекомендации чуть ли не самого Суслова взял его к себе заместителем главного редактора в журнал «Знамя». Дочь влиятельного литературного генерала – Надежда Кожевникова потом рассказывала, как Сучкова, «выпущенного только-только из лагеря после смерти Сталина, мой отец взял своим замом в журнал «Знамя», что оказалось стратегически безошибочно. Сучков, широко, европейски образованный, отменный германист, в молодые годы удачливый, вознесённый аж до идеологического отдела ЦК и вдруг с карьерных высот в лагерные бараки сброшенный, после реабилитации рисковать не хотел, и его опасливая осторожность избавляла в какой-то мере главного редактора от постоянной, неослабной бдительности за коллективом руководимого им журнала. Коллектив сложился разношёрстный. Сотрудники даровитые, с собственным мнением, в любой момент могли, а может быть, и хотели подставить шефа, а верные, преданные такую посредственность, серость выказывали, что на них тоже нельзя было положиться. Одиноко лавировавший между этими и теми, Кожевников наконец-то в лице Сучкова обрёл и помощника, и почти друга. Во всяком случае, Сучков стал частым гостем, можно даже сказать, завсегдатаем в доме моих родителей. Обаятельно-любезный и после лагерных мытарств сохранивший или восстановивший лощёную элегантность, остроумный, но не едко, не озлобленно, он сделался украшением-утешением в застольях, где, так же как в редакции, присутствовали люди нисколько друг с другом не сочетающиеся. <…> Расположение моё к Сучкову зародилось подспудно и никак не мотивировано. От осознания взаимовыгодности их с отцом союза я в те годы была далека. Но почему-то он пробуждал во мне, девочке, потребность ему покровительствовать, оберегать что ли, хотя от чего, от кого – непонятно. Сучкова сопровождала жена, вторая, первая исчезла в тюремных застенках. Замучили, убили? Неизвестно. А эта, бывшая балерина, ростом, костистой громоздкостью грациозному ремеслу совершенно не соответствовала. И как пара своему мужу тоже. Ощущение возникало, что в лагерях не он побывал, а она. Взгляд её водянисто-размытых выпуклых глаз выражал страдальческое напряжение одновременно с агрессией. Имя её заслонилось, забылось, но внезапно выхватилось: Ирина. Сучков жены то ли стеснялся, то ли опасался, но появлялся всюду с ней. Может быть, оставлять её дома одну представлялось ему небезопасным? Когда Сучкова не стало, Ирина приехала как-то к нам в Переделкино для беседы с глазу на глаз, как предупредила, с отцом. О чём-то просила? Рыдания, вдовьи слёзы? Признаки безумия, мужем кое-как сдерживаемые, проступили в ней к той поре уже явственно» (Н.Кожевникова. Пастернак, Мравинский, Ефремов и другие. М., 2007).

В 1958 году Сучков решил, что наконец пришло время вступить в Союз писателей. Рекомендации ему дали три проверенных бойца идеологического фронта Евгения Книпович, Вадим Кожевников и Александр Чаковский. «Т. Сучков Б.Л., – подчеркнул Кожевников, – широко вооружён теоретически и успешно содействует своим творчеством развитию нашей литературной критики». «Статьи тов. Сучкова, – писал другой рекомендатель, уже Чаковский, – отличают коммунистическая партийность, хорошее знание материала и серьёзное значение зарубежной литературы, в особенности немецкой».

В 1966 году Сучков защитил докторскую диссертацию на тему «Исторические судьбы реализма». На следующий год он возглавил Институт мировой литературы им. А.М. Горького. А ещё через год его избрали членом-корреспондентом Академии наук СССР. Кстати, инициатива выдвижения учёного в членкоры исходила от руководства Союза писателей СССР. Обосновывая своё предложение, секретарь Союза К.Воронков и секретарь партбюро ИМЛИ Л.Юрьева подчеркнули: «Б.Л. Сучкову принадлежит научная разработка проблем творчества Кафки в марксистском литературоведении. Издав затем избранные произведения Кафки со своим предисловием, он помог покончить с шумихой вокруг этого имени. Одним из первых вступил Б.Л. Сучков в полемику с теорией «реализма без берегов» Р.Гароди, ведущей к стиранию граней между реализмом и антиреалистическими течениями в искусстве». А вот время показало, что прав-то оказался Р.Гароди.

Как директор ИМЛИ Сучков запомнился исследователям не столько своими научными работами (повторю, никакой глубины в них не было), а защитой и поддержкой талантов. Известный германист Юрий Архипов рассказывал мне о том, каким образом он в конце 1960-х годов оказался в этом академическом институте. «Я учился в аспирантуре МГУ на кафедре у Романа Михайловича Самарина, занимался австрийской литературой и почти ежемесячно печатался в различных изданиях. Эти мои публикации заметил Сучков, и он как-то поинтересовался у Самарина, кто такой Архипов. Тот признался ему, что я – его аспирант. Сучков тут же изрёк: давайте возьмём его в наш институт. Самарин, как я слышал, сразу заёрзал, он ведь в своё время не очень-то хотел брать меня в аспирантуру, поскольку я не входил в число благонадёжных комсомольцев и не был общественником. В аспирантуру я попал лишь благодаря настойчивости профессора Неустроева. А тут уже встал вопрос о работе в академическом институте. Но спорить с Сучковым Самарин не решился. Как учёные Сучков и Самарин были, наверное, равноценны – оба начётники. Но я позже узнал, что в своё время Самарин сажал людей, а Сучков, наоборот, сидел. И, видимо, поэтому Сучков в отличие от Самарина многим помогал. В первую очередь он поддерживал бывших узников. Так, когда из лагерей вернулся его бывший фронтовой приятель Николай Бунин, он, понимая, что тот основательно подзабыл немецкий язык, тем не менее дал ему переводить какой-то роман Стефана Цвейга и сам потом дотошно редактировал всё, что делал Бунин. Во многом благодаря ему Бунин вернулся в профессию. В других случаях Сучков прикрывал своим именем спорные издания. Все знали, что если Сучков согласился писать предисловия к кому-либо из западных авторов, то книги пройдут и через цензуру, и через ЦК. И действительно, так было с публикациями и некоторых романов Томаса Манна, и с Кафкой. Словом, он умел делать добрые деяния».

Сучков, конечно, не хотел ограничиваться членкорством. Он спал и видел себя академиком. И вновь ему навстречу пошёл литературный генералитет. Осенью 1972 года бюро творческого объединения критиков и литературоведов Московской писательской организации, желая выслужиться перед начальством, инициировало выдвижение Сучкова на звание академика. Но на этот раз научная общественность задумку писательского начальства заблокировала.

Умер Сучков 2 декабря 1974 года в Будапеште. Но похоронили его, естественно, в Москве. Виталий Озеров в некрологе в «Литгазете» отметил, что учёному были присущи блестящий ум, артистичность и организаторский дар. В 1975 году ему посмертно присудили Госпремию СССР за монографию «Исторические судьбы реализма». Это последнее, что смог для Сучкова сделать Суслов – в благодарность за то, что исследователь не дал на него показания Берия.

Вячеслав ОГРЫЗКО